Леонид Корнюшин - Полынь

— Сейчас. Подожди.

За перегородкой переодела платье. Шитое из бледно-голубого шелка три года назад, когда кончила восьмилетку, платье выцвело, но еще выглядело празднично и хорошо шло к ней.

А Лешка хозяйственно кивнул головой, сказал:

— В норме. Туфли только колоссально потрепаны.

— Других у меня нет, — она зябко переступила ногами.

— Пока сойдет, — он опять оглядел убожество хаты, старые лавки, полати за ситцевой шторкой, огромную перекосившуюся печь с выбитой загнеткой и о чем-то снова подумал.

Гнедая лошадь, привязанная к клену, теплыми атласными губами выдергивала из завалинки лебеду.

Выехали. На улице встретилась Анисья, помахала рукой:

— Счастливо!..

Сквозь облачную паутину начинало припекать солнце. По придорожному лугу, на травинках и лозовых кустах в волшебном утреннем свете еще сверкала роса. Лешка пустил гнедую кобылу размашистой рысью. За тележкой столбом вздыбилась пыль, заслонила солнце. Покусывая соломинку, сжав руками колени, Маша боялась отчего-то говорить, молчала.

Сельсовет был в деревне Плосково, в пяти километрах.

Вскоре дорога запетляла старым глухим лесом, В нем стоял негустой туман и вовсю пели птицы. Лешка свернул на поляну, по краям светлеющую березняком, остановил кобылу: та сразу потянулась к траве.

— Зачем? — спросила Маша, беспокойно оглядываясь.

— В кустах немного полежим… — он прикованно смотрел на ее смуглые, поросшие белесым пушком ноги, перевел взгляд на лицо, странно рассмеялся.

— Увидеть могут же…

— Ни души. Скорей!

— Не надо. Зачем?

Он бережно взял ее, поласкал дыханием щеку и понес в ближний ореховый куст.

…Сели в тележку через час. Солнце уже вышло в свой простор, и над землей было очень светло, жарко. Маша сидела сзади, крепко сжав губы, ничего не видя отуманенными глазами, кроме его широкой сильной спины.

На опушке леса Лешка крикнул со смехом:

— Держись, прокачу!

Дорога стекала слегка под уклон, лошадь получила удар прута и с рыси перешла на галоп. Березы около дороги закружились, стали переворачиваться кронами кверху. Цепляясь обеими руками за решетку тележки, Маша просила сзади:

— Держи ты ее, разобьемся.

Лешка осадил кобылу: та, заедая железо удил, медленно сошла на шаг.

Плосково — деревня в двадцать восемь дворов на опушке елового леса — встретила чьим-то весельем. Девчата, видимо выпившие, танцевали на дороге и пели частушки про любовь. Одна маленькая женщина впереди передвигающейся группы металась вприсядку, помахивая выгоревшей косынкой. Кудрявый парень, низкорослый, в цветастой ковбойке, бесшабашно наяривал на баяне.

Другой парень, с лысиной, в чистой парусиновой паре, пьяным голосом пел частушку и хлопал себя по коленям ладонями:

Лешка, сощурясь, оглядел гуляющих, с какой-то неизбывной тоской заметил:

— Матроса провожают. — Он вздохнул и плюнул.

Отутюженный, точно с картинки, матрос шел сбоку дороги, стараясь не запылить ботинки и клеши, подмигнул Лешке.

Лешка проводил его дремучими глазами и снова сокрушенно плюнул. Около сельсовета однорогая, с комочками присохшего навоза коза щипала траву, а над крыльцом, на потресканной фанере висел лозунг: «Живи и трудись честно!» Второй лозунг, прибитый выше, тоже на выцветшей фанере, был про хлеб и молоко. «Кругом идейность!» — подумал Лешка. Слезли неуверенно. Он бросил клок клевера кобыле, скользнул глазами по окнам. Оттуда волной качнулся шум голосов. Мужчина, держа перед грудью обеими руками кепку, вышел на крыльцо, с наслаждением откашлялся и зашагал вдоль улицы. Маша обтерла рукой рот и, как в яму, шагнула следом за Лешкой в сельсовет. Дым колыхался бурой завесой, и кто-то простуженным голосом говорил:

— Такую справку дать не могу. Ты мне липу подсовываешь.

Несколько женщин, лузгая семечки и разговаривая, сидели около стены на стульях. Четверо мужчин с виноватым выражением на лицах топтались перед столом председателя. Маша кивком поздоровалась со знакомыми. Почему-то ей казалось, что все они, когда узнают, зачем явились, станут осуждать их за то, что пришли не по хозяйственному делу, а по личному, по расписке.

Одна молодая знакомая женщина — Маша не помнила, как ее зовут, — подошла и спросила тихо:

— Зачем приехали?

— Так, дело одно…

— Как жизнь у вас в Погостах?

— Кто ее знает, обычно. Сенокос кончили вчера. — Маша умоляюще вцепилась взглядом в Лешкины, тоже неспокойные, с ореховыми искорками глаза: «Подожди немного, пусть поразойдется народ. Стыдно».