Леонид Корнюшин - Полынь

Из шалаша показалась большая встрепанная голова Анисьи:

— Девки, чего не спите?

— Там душно, а тут хорошо, — отозвалась Маша. — Иди к нам.

— Покурить бы, — Анисья звучно высморкалась около шалаша, присаживаясь, сказала: — Доктор говорил — прочищает. Когда так-то, по-вольному.

Девчата долго смеялись. Анисья же невозмутимо глядела поверх их голов, за ночное поле. В темноте пролетел на свою мудрую и непонятную людям работу жук. Далеко осветила небо зарница.

— А что, не рассказать вам, девки, как я первый раз влюбилась? — вздохнула Анисья сдержанно.

— Расскажи, — попросили они в один голос.

Анисья придвинулась поближе.

— Под Дорогобужем всегда лагеря стояли. Ехала я как-то на подводе из города по большаку. Шла весна, листья только показывались. У старой мельницы — от ней нынче одни сваи торчат из речки — дорогу подчистую размыло. Там — вы же знаете — глина и место низкое. Мостишко вдребезги раскидан, бревна кверху задрались. Коня направила: думала, что проеду, а села по самые втулки. Вечереть начало. Холодно. Морось пошла, я озябла, а машины ни одной. Потом показалась-таки машина. Она в лагеря ехала, в ней шофер и командир. Молоденький. Покраснел, как увидел меня с кобылой. Помог коня распрячь. Машина взяла на буксир телегу, вытащила. Когда я села, чтобы ехать, командир чудно поглядел на меня, аж мне нехорошо сделалось отчего-то. Очень странно, девки, посмотрел, засмеялся и сказал: «Приезжай в воскресенье в город. Я тебя в пять часов около базара буду ждать». Ничего я не сказала, мало ли кто подойдет, хлестнула коня хворостиной и даже не оглянулась ни разу. Гордая я была. Прошло три дня. Не выходит он, однако, из головы. Хожу как чокнутая. И все не так, не по мне. С батей поцапалась. А как пришло воскресенье, снарядилась — и махнула в город. Он ко мне с букетиком: «Рад, что пришли!» А их часть в тот же день перебрасывали на западную границу. Походили мы с час, и я на попутной обратно домой приехала. Прошел после того целый год. А я живу и жду, дура, чего-то. Со своими ребятами не встречалась. Сяду, бывало, на кладках у речки, что против Фирсовых, и все на дорогу смотрю. Мать от сглазенья хотела к бабке сводить. Мать я, понятно, изругала. Поехала в Смоленск по делу. Кажется, на семинар по льноводству. — Анисья умолкла, пошевелила могучими плечами, попросив: — Почешите, девчата, промежду лопаток, я обгорела, луплюсь. Крепче, крепче. Ну, хватит. — Приподнялась на руках, посмотрела рассеянно на реку и прислушалась. — Может, днем дождь будет, — сказала она другим, бесстрастным и деловым, голосом. Немного погодя стала снова рассказывать: — Около вокзала, на горе, кто-то меня, слышу, догоняет. Оглянулась — аж пот прошиб: Владимир, он. Смеется так — от уха до уха. «А я, — говорит, — знал, что мы обязательно встретимся. Иначе нельзя». Повел в закусочную. Водки выпили. Часа три вместе побыли. А как он ушел к себе в поезд — опять ехал по назначению, — так от меня, девчата, как половину тела отрезали. Муторно стало. Снился ночью: то мы на свадьбу ехали, то целовались. Похудела сильно. Это я теперь баба агромадная, а тогда другая была. На вечеринке ребята комплименты сыплют, а мне ноль. Его все вспоминала. Одному даже в зубы дала, — Анисья передохнула, взглянула в небо затуманенным взглядом, помолчала недолго.

— А дальше как было? — нетерпеливо спросила Маша.

Проснувшаяся в шалаше Люба шепеляво, сквозь щербатину хихикнула:

— Ох, и здорова заливать!

Анисья повела бровями, на реплику не ответила.

— Дальше я за Егора вышла, — сказала она тихо и грустно.

— Не по любви, значит? — Вера покопошилась, растирая левой рукой сомлевшую правую.

— Сперва Егора дичилась. С месяц так даже спали порозь. Егор — душа. Характера золотого был мужик. Таких-то я больше и не видела. Засмеется, бывало, и говорит: «Бей, Аниска, по другому плечу. Мне приятно». А я что только на него не несла! Как только, идиотка, над ним не измывалась! Баба я зародилась брехливая. Самой нынче тошно, как вспомню. С год так: то я от него уйду, то он от меня. Прижились. Когда провожала на фронт, ревела. Вместе-то много соли сгрызли, — Анисья тяжело привалилась широкой спиной к стенке шалаша — хворост хрустнул. Маша задумчиво произнесла в пространство:

— А тот командир, возможно, поблизости ходит?

Анисья долго не отвечала; губы ее вздрагивали.

— Погиб, — сказала она наконец. — Когда с беженства в сентябре вернулись, убитых хоронили в саду около Анютиной рощи. Глянула на одного — он! Пуля в затылок родному цокнула. Я его под тремя елками схоронила. Не видели, что ли, вы ту могилку?