Леонид Корнюшин - Полынь

Они разделись совсем. Маша стыдливо загородилась руками. Анисья, похлопывая себя по грудям, усмехнулась:

— Стыдливая. — Прибавила, поучая: — Привыкать пора бы. Бабе своей красы стыдиться нечего.

Она плашмя, грудью ударилась о воду, поплыла рынками к другому берегу. Маленькая и диковатая Люба, всегда боявшаяся воды, взвизгнув, села на мелком — она не умела плавать.

Вера поплыла свободно, ровно выбрасывая руки, — саженками. Маша, умевшая кролем, стала догонять Веру, обернувшись, крикнула Любе:

— Купайся смотри у берега!

Вскоре легли на теплый песок. Анисья начала чесать гребенцом длинные темные волосы; они текли волной под руками. Вера погладила ее могучую спину, спросила:

— Отчего, Аниска, у тебя детей не было?

Анисья долго не отвечала. Сказала, поглядывая за реку:

— От котов не хочу, а муж знаешь где… С войны не вернулся. Жили с ним мало.

— Ты вот золото, а Нюрка Ухтина — прости господи, а каким мужчиной владеет. Не пойму я это, — задумчиво проговорила Люба.

— С мужиком жить — ума большого не надо, — прищурилась Анисья, немного погрустнев, но тут же встрепенулась, и на лице ее разлилось обычное, ровное выражение доброты и ясности.

— Любовь, однако, тяжело найти, вздохнула Вера, — она не валяется.

— Это точно, — сказала Люба.

— Вы-то что знаете обо мне? — громко и насмешливо спросила вдруг Анисья. — Водку пью, матерщинюсь? Правда, бывает. А я, может, присушенная, девки.

— Это чем же? — попытала, блестя глазами, Люба.

— Любовью своей. Старой, какая была и которой никогда не быть уже. Была, да сгорела.

Они замолчали. Вера провела ладонью по животу, швырнула на него горстку песка.

— Хороший был твой Егор? — спросила она Анисью после молчания.

— Хороший?.. Кому как. А мне — лучшего б в мире не надо. В свете с огнем не найдешь. Тряхнет, бывало, чубом — меня наскрозь так и прожжет, умел он так делать. Тряхнет — меня как иглой в сердце, — Анисья сильно, до хруста потянулась. Затем, раскрыв изумленные глаза, словно увидела что-то ранее недоступное, умолкла на мгновение. — Помню, как я его провожала, он взял мою руку и сказал: «Коли убьют — так ты не горюй, ты у меня вечная». Потом знаете как было: запел паровоз, а я подумала: «Это он нас разлучил навеки». А потом листок бумаги — и все. — Анисья сердито и быстро встала на ноги. — Айда, девчата, завтра опять вставать рано.

Маша, раскинув руки, прокричала в пустоту поля — в сторону Нижних Погостов:

— А-у-у!

Вера, удивленная, обернулась:

— Что ты?

— Я его видеть хочу, — тихо, чтобы не слышали остальные, прошептала Маша и всхлипнула.

— Тю, лю-убовь, что ли? И откуда она? Такого добра, как Лешка, хватает, — сказала Вера сердито и покачала осуждающе головой.

Зной палил по-прежнему, сенокос не кончался. После того как закопнили, начали стоговать. У девчат обгорели лица. Приклеенные носы из подорожника не держались одной минуты, сохли, опадали. Сивуков теперь подвозил воду и еду: ее готовили в первой бригаде. Утром он ездил за продуктами в Погосты. Маша ждала обеда с нетерпением и каким-то страхом.

Ей почему-то казалось, что Сивуков должен непременно привезти дурные вести. А вести эти связывались с Лешкой, да и за деда беспокоилась. В этот день работали на втором стоге. Маша стояла на тесовой подклети, швыряла кверху охапки сена. Принимала от нее Анисья, возвышающаяся с краю.

Перед обедом Маша решила поговорить с Сивуковым. Он распрягал кобылу, развязывал въевшуюся в клещи хомута сыромятную супонь.

— Ты Лешку не видел?

— Видел. Пиво в сельпе пили. Жигулевское.

— Спрашивал он что-нибудь?

— В каком разрезе? — Сивуков глуповато замигал не понимая.

— Ну, обо мне… Не передавал ничего?

— Нет, а Лопунов спрашивал.

Маша потеребила концы косынки, отошла. Ей сделалось пусто и горько, даже работа перестала нравиться.

«Дура, сохну по нем».

Она села в тень, под стог: обедать ей не хотелось. Подошла Вера с кружкой молока и куском ржаного теплого хлеба.

— Обедать будешь?

— Заморилась. Не хочется.

— Молоко как сливки.

Оно и вправду было вкусное, пахло лугом, но Маша ела без вкуса, сосредоточенно глядя в землю, на замученную травяную былинку. Анисья еле доплелась, развалилась поблизости, вся мокрая, как выкупанная.

— Сухмень, черт! — выругался Анисим Кругляков, бригадир. — Завершайте, бабы, этот стог, а я во вторую группу смотаюсь, — он влез на пегую кобылу и без седла, подпрыгивая, рысью затрусил над Угрой в сторону Кардымовского леса.