Леонид Корнюшин - Полынь

— Зимы боюсь. В прошлую еле выжили.

В груди ее слышались частые, словно кто стучал молотком, удары.

— Бушует как! — улыбнулся Федор.

— Кто?

— Сердце твое.

— От нежности отвыкла… А ты? Может, поужинаем?

— Детей накормила, а сама еще не ела?

Федор в потемках нащупал руками вещмешок, уже заметно потощавший.

— Давай доедать. У меня сардины есть. Три банки.

— Нет, ты не должен прийти домой с пустыми руками.

Федор задумчиво повертел в руках мешок, вытащил одну плоскую, с золотой наклейкой баночку, остальные бросил обратно.

— Ладно, те снесу.

Варвара зажгла «катюшу» и посмотрела в чугунок — на дне белела только одна картофелина:

— Слопали, чертенята!

— Им расти, нам стариться.

— Смотри-ка, старичок лет в двадцать шесть! Что это у тебя на шее? Рубец вроде? — спросила она.

— Осколок дерябнул.

— Глубоко?

— Голова, видишь, цела.

Позвенела его медалями и два и три раза:

— Смотри, отличился!

— Садись, про еду забыли.

Ели из одной банки, случалось, их руки сталкивались.

В небо всползла луна, и в избе сделалось светло. На щербленые половицы легли крест-накрест голубые полоски.

Потяжелевший Федор вылез из-за стола, кинул на пол шинель.

И так же, как и вчера, долго лежали, сторожа друг друга, каждое движение. Он сдержанно рассмеялся. Варвара улыбнулась:

— В рот смешинка попала?

— Вроде попала.

— То-то, вижу…

Федор, раскинувшись, уснул, а она долго еще лежала с открытыми глазами, слушала тишину, бесшумно ступая, слазила на печку, поправила сползшие с подушки головенки детей. Затем легла, сладко, до боли, потянулась, сжалось сердце. Не в силах сдержать свои чувства, всхлипнула. Так и заснула с мокрыми глазами.

«Надо немедленно уходить, мне тут нечего делать!» — подумал он, проснувшись на другое утро. Оно занималось такое же дождливое. Но на востоке чуточку светлело. Низкие рваные тучи ползли над полем. Федор шагнул к вещмешку. Следившая с печки Фрося плаксиво протянула:

— Подозди мамку-у!

А Сеня позвал с улицы:

— Айда в лес, дядя Федор?

Нет, не так просто ему порвать с этой избой! Опять обнаружились дела: подремонтировал половицу, сбил из кусков досок что-то вроде шкафчика, отыскал на огороде погнутый ржавый рукомойник, пристроил его возле порога. Став на табуретку, Фрося стала дергать за гвоздик крана, как все равно коровий сосок, и радостно пропищала:

— Холосо водичка тецет!

— Давай мордашку помоем, — Федор зажал в коленях худощавое тельце девчонки, ладонью долго тер под холодной струей ее личико. Та колотила об пол пятками, брыкалась. Утер девочку полотенцем. Нос и щеки Фроси вспыхнули румянцем.

Вырвавшись, наконец, от своего мучителя, выбежала из избы, спряталась за ствол одинокой яблони.

— Здоловый, а дулной, — прокартавила там.

И тут он увидел в окно, как за речкой по пригорку плотной пестрой толпой женщины тянут на себе плуг. Пашут!

На улице к Федору пристроились еще двое мужчин. Один — высокий, узкоплечий, другой — низенький, хлипкий, с больными, слезящимися глазами.

Подошли к женщинам. Те стыдливо застегивали кофты, обдергивали подолы юбок. Ясная, точно отполированная, березовая слега была обмотана веревкой, женщины разбились поровну: шесть с одного конца, шесть с другого.

Федор увидел Варвару: она все прятала от него лицо, о чем-то шепталась с худенькой черноглазой, похожей на подростка женщиной.

— Бог помочь, — сказал мужчина с больными глазами.

— Становись побочь, — сказала толстая, с могучей грудью и белыми волосами и бровями женщина.

— Они наблюдать пришли, — поигрывая карими глазами, бросила та, с которой шепталась Варвара.

— Валентина, Марья, вы баб за плугом смените, — распорядилась большая женщина. — Мужики за коренных станут.

— Йогого, — передразнил кто-то.

— Сонька, умолкни! — хороня в подрагивающих ноздрях улыбку, прикрикнула толстуха. — Ну, становись, пошли!

Обжав пальцами скользкую и теплую, нагретую женскими руками слегу, Федор с усилием дернулся всем корпусом вперед, но слега больно ударила его по коленям, а плуг сзади ничуть не подвинулся.

— Хоть ты, солдат, и войну прошел, а конек необъезженный, — с необычной певучей добротой и мягкостью сказала толстуха, подмигнув Варваре, как бы говоря: парень, мол, что надо.

— Мировыми именами замечено: женщина выносливей, — глубокомысленно изрек напарник Федора, ущипнув молодайку с черными усиками.

— Я вот тебе замечу! — стукнула та кулаком по плечу озорника.