Леонид Корнюшин - Полынь

— Чего? — спросил мужчина, почти что не шевеля губами.

Егор сел на табуретку, очень коротко объяснил цель своего прихода. Ему казалось, что говорит он неубедительно, неправдоподобно, фальшиво, смешался и замолчал.

— Я кончил работу, сегодня короткий день, — сказал Асокин громко, а потом еще проворчал, но, что именно, разобрать было невозможно.

В скулах Егора от напряжения проступила бледность. Постепенно она залила все лицо. И во взгляде было такое упорное выражение, что Асокин сказал уже другим тоном — ворчливо:

— И черт вас знает, носит лихоманка! Все им до корней докапываться требуется. А у меня узаконенный нормированный рабочий день, я по закону не обязан идти на свое служебное место. И черт вас всех знает! — крикнул он, но Егор почувствовал в его голосе; скорее добродушие, чем гнев.

Он, ожидая, все так же упорно смотрел в его круглое багровое лицо. Это упорство, очевидно, победило колебание архивариуса. «Любопытно то, что и я сам тоже такой неугомонный человек», — подумал он, все еще ворча что-то себе под нос, где можно было разобрать только: «лихоманка», «черти прокаженные» и «никакой дисциплины». Он с удовольствием произнес непечатную фразу, положил пилу, взял в квартире ключи и пошел в архив, сильно приплясывая ногами. Егор еле поспевал за ним.

Мир бумаг, папок, толстых пудовых книг обступил его в сравнительно небольшой комнате, где стоял запах пыли и мышей. Асокин, кряхтя, сел за голый стол — стояла одна чернильница и стаканчик с ручками, — спросил:

— Откуда человек? Какая фамилия?

— Харитонин Василий. Родился в Смоленской области.

— Факты имеешь, что именно сюда жить приехал?

— Имею, — сказал Егор.

— Он обокрал тебя в свое время? Родня?

— Нет. Полицай был. Я его должен найти.

Асокин удивился:

— Почему ты? Это дело органов… Он расстрелял кого-нибудь из твоей семьи?

— Он был моим другом. Но не в том вопрос.

Асокин рассмеялся.

— Хороший ты ему подарочек готовишь, — он углубился в себя, словно сделавшись меньше ростом. — Такая фамилия мне ни разу вроде не встречалась. Впрочем, попробуй их все упомнить. Где он может быть?

— Во всяком случае, в селе, в станице. Не в городе.

— Почему?

— Меньше людей. Глушь.

— Но у нас сорок колхозов и четырнадцать совхозов!

— А для чего, спрашивается, твой архив? Для уборной?

Асокин надел кепку на круглую макушку.

— Вот гусь. Я в баню собрался. У нас она по субботам. — Встал и показал Егору на дверь. — Я думал, ты знаешь конкретно, а ты липу ищешь. Мы только по конкретным фактам работаем. Мы не угрозыск.

Егор упрямо попросил:

— Давай все-таки поищем! Отсюда не уйду.

Асокин засопел и полез в угол — искать.

Время и впрямь размыло следы. Из архива вышли около двенадцати ночи. Для Егора весь мир наполнился тихими шорохами листов бумаги. Они просмотрели сорок шесть папок — впустую.

На улице дремала душная степная ночь. Откуда-то сверху доносился ленивый голос певицы. Нежная мелодия трогала грустью сердце.

Асокин взял под руку Егора, спросил:

— Ты здоров?

Егор не ответил и шагал, с усилием передвигая ноги. Им овладевали тяжкие предчувствия, но они его отчего-то не пугали. Поужинали в маленькой кухне Асокина. Егор, не раздеваясь, сняв лишь пиджак и ботинки, лег на одеяло, в мягкую перину и сразу заснул очень крепко.

Но в середине ночи Егор почувствовал тошноту и головокружение, внутри что-то горело. Он неожиданно вспомнил фамилию какого-то Клыкова, которая была в одной папке. Неспроста обратил он внимание именно на нее. Этот Клыков был тут, в ближней станице, с первого послевоенного года.

Натянув ботинки впотьмах, долго искал дверь, куда ушел спать со своей женой Асокин. Он нашел ее и открыл, начал будить:

— Асокин! Товарищ!

Асокин храпел самозабвенно.

Женский голос подсказал:

— Уборная у нас на улице.

— Гражданочка, побудите мужа.

— Что вам нужно?

— В архив идти надо.

— Вы сошли с ума? Сейчас середина ночи! Можно дождаться утра.

— В чем дело? А? — спросил Асокин и зажег настольную лампу.

— Я, кажется, нащупал, — сказал Егор.

— Ты спятил, вот что! — строго отозвался Асокин. — У меня теперь нет сомнения.

Он погасил свет, лег на живот и быстро захрапел. Егор отошел, схватился руками за стену, сполз на пол. Приступ боли прошел, и он встал на колени, отдышался и вернулся опять к полураскрытой двери.

В немую темноту произнес:

— Я ждать не в состоянии. Мне плохо. А я должен его найти!