Леонид Корнюшин - Полынь

Он почувствовал, как будто отрезали, оторвали от него что-то главное и увезли, и не вернут.

Тогда Егор увидел в окне прекрасное, как в раме картины, лицо Людмилы. Смотрела она и на него, и в то же время мимо, сквозь, в голые поля, и слабо помахивала рукой не ему, а так просто, как это делают отъезжающие и даже те, кого никто не провожает.

— Ты приезжай, приезжай! — закричал Егор запоздало и замахал обеими руками.

Ветер налетел, смял слова и унес с собой.

Домой он шел один, несколько раз присаживался отдыхать, курил, шептал что-то ласковое и все смотрел в сторону леса, куда уехала его дочь.

Добрая выдалась в этом году весна!

К концу апреля схлынули полые воды, ветер начисто высушил поля, и уж по дорогам заклубилась легкая пыль, точно птичьи крылья. Пошла обильно в рост молодая трава, в зарослях защелкали соловьи над берегом Угры.

В один из таких ясных дней в Глебове появилась Аксинья Горбачева: с мужем и детьми она уехала в Краснодар еще в сорок седьмом году — нагрянула гостить к родной сестре. В тот же вечер она, маленькая, похожая на сваху, в коротеньком плисовом жакете и в новых ботинках, пришла почему-то именно к Егору. После первых приветствий и взаимных расспросов на цепкой рукой взяла Егора за локоть и вывела на улицу: в доме была Варвара.

— Про Ваську Харитонина чего-нибудь ты слыхал?

— Нет. А что? — встрепенулся Егор.

— Вот хоть режь, а его морду на базаре у нас в Краснодаре видела.

— Погоди, ты по порядку. Ну?

— Иду пять дней назад, утречком, глядь, он, морда, торгует чем-то. Не то садовым вином, не то самогонкой. Покуда я подскочила, его и след пропал. Прямо на глазах. Только кривой зуб над оттопыренной губой промелькнул. Я туда, я сюда: скрылся! Я так думаю: в станице Семеновской жить пристроился.

Егор не мог все еще оправиться от волнения.

— Почему в Семеновской?

— Не иначе — самогонку сбывал, а оттедова часто возют.

— Заявляла куда-нибудь?

— В милицию. Сверились: нету, говорят, данной фамилии.

Егор сел на бревно и положил кулаки на острые коленки.

— Я его найду! Хоть под землей.

«Иначе нельзя. Должен найти! Мой долг. А тут — плесень, деньги, деньги проклятые…» — думал он, проводив Аксинью.

Еще была — на донышке сердца — его боль не постоянное беспокойство — дочь. В его сердце столкнулись эти противоположные и в чем-то тяготеющие друг к другу силы — потерянный след изменника, Варвара и нравственный облик дочери.

Харитонин был грубым и жутким уродством, изнанкой войны, упрятанной от людских глаз как бы в преисподнюю жизни, и Варвара словно бы заслонила след Харитонина. А Людмила оставалась его совестью, надеждой, всем. Надо было хлопотать и тревожиться, пока стучало еще сердце, чтобы покарать одного и вырастить сильной и здоровой другую.

С вечера Егор собрал вещички в старый военный вещмешок — пару белья, мыло, бритву, полотенце, — решил уйти тихо, ночью.

Из комнаты ползло осторожное дыхание Варвары.

Необъяснимый мир огромной весенней ночи, когда он вышел, тотчас окружил его. Звезд не было, не виднелось и той, какую он каждые сутки примечал над Михайловым лесом.

На мокрых досках моста, где было открыто со всех сторон, ветер люто набросился на одинокого путника, силясь повалить с ног. Ветер, ветер… Его тоже нужно уметь слушать — он перелистывает страницы необъятной книги жизни, по которой проходят люди. За мостом, между двух холмов, совсем было тихо и покойно. Здесь Егор закурил, перевел дыхание.

В предрассветной полумгле серыми домами проступал городок — самая лучшая для Егора на земле точка.

…Варвара догнала его, когда он подходил уже к станции.

Она прошагала какое-то расстояние молча. Потом тихо, без обычной своей развязности и бойкости спросила:

— Куда ты, Егор?

— Мне надо уехать. Пока не поздно…

— Но ты вернешься?

— А зачем?

— Мы же живем…

— Сосуществуем. Ничего общего. У меня есть дело… Я найду! Прощай, прости… но я не могу, не могу так жить!

— Егор!.. — В голосе ее зазвучали виноватая просительная интонация и еще тревога, скрытая, бабья. На минуту она показалась ему очень жалкой и маленькой, но он пересилил в себе эту мимолетную человеческую слабость.

— Чужие мы, Варя… Как разные деревья в лесу. Иди…

— Егор!.. Глумной ты. Ты умрешь!

Она хотела еще что-то говорить, но взгляды их встретились, и оба поняли, что слова уже ничего не значили для них.

Он вошел, не оглядываясь, в вагон я пропал в нем. Сердце его мучительно ныло — все-таки вместе жили, однако в это мгновение от него оторвалось все прежнее и старое. Мимо Варвары двинулся поезд, в окнах виднелись какие-то люди, они смотрели на нее огромными, слитыми воедино глазами, и ей стало горько, одиноко и зябко.