Вадим Живов - Двойник

— Нет.

— Шурик, боже тебя упаси соврать!

— Нет! Не спал я с ней! Нет! — закричал Борщевский. — Доволен? К этому шло, давно, еще в университете. И если бы не ты с наркотой…

— Которую я тебе подложил?.. Ладно, проехали. Ты все правильно рассчитал. Получаешь контроль над компанией, заключаешь контракт с вояками, три четыреста из отката возвращаешь на счет «Терры». И все шито-крыто. Ты только одного не учел. Люди дорожат компанией. И они уже не совки. Марину сразу насторожило, что пропал бланк с печатью. Она рассказала Дание, та взяла под контроль все счета. А если быть откровенным, то я с самого начала знал, что ты не упустишь шанса. Верного, как тебе казалось. Тебя погубила самовлюбленность. Ты умный, тебе просто не везло, а все остальные тупые бакланы. Ты до сих пор так думаешь?

— Ты меня спровоцировал!

— Да что ты говоришь? — удивился Герман. — Я его спровоцировал! А он спровоцировался. Какая дуся!

— Зачем ты затеял этот разговор? — хмуро спросил Борщевский.

— Сейчас поймешь.

Герман достал мобильник и набрал номер домашнего телефона. Ответила служанка.

— Мадам дома?

— Да, сэр. Но она не подходит к телефону.

— Передайте, что ее ждет Саша Борщевский. В ресторане «Сасафразе», на Йорквиле. Пусть приезжает, если хочет его увидеть. Прямо сейчас, у него мало времени.

Герман спрятал телефон и удовлетворенно кивнул:

— Ну вот. Сейчас она примчится. А если не примчится, то я ничего не понимаю в жизни. Вы побеседуете. Ты расскажешь ей все, о чем мы с тобой говорили. Все, как было, а не так, как тебе удобно думать. Начиная с наркоты, кончая акциями. И вот что учти: хоть полусловом соврешь — посажу. Клянусь. Я пойму, соврал ты или не соврал. Потом сядешь в такси и уедешь в аэропорт. И моли бога, чтобы мы никогда больше не встретились. Все понял?

— Все, — буркнул Борщевский.

Подкатил серебристый «мерседес», резко затормозил возле бара. Официант кинулся к нему, предупредительно открыл дверцу. Герман и Борщевский встали. Катя подошла к столу, резко спросила:

— Что здесь происходит?

— Наш общий друг тебе сейчас все объяснит, — любезно ответил Герман. — А я пока погуляю, не буду мешать. Потом, если не возражаешь, мы поговорим о наших делах. Сейчас я уже готов к этому разговору.

Он допил виски и неторопливо направился по этой самой богатой улице Торонто, уходящей вдаль, по пути считая фонарные столбы, стоявшие через каждые пятьдесят метров.

Сто метров. Главное — не оглянуться.

Сто пятьдесят…

Улица Йорквил была достопримечательностью Торонто. Пешеходная, как московский Арбат, заполненная картинными галереями, кафе, бутиками. С двух сторон улицу замыкали самые дорогие башни кондоминимумов города «Принц Артур» с одной стороны и «Белэйр» с другой.

Двести пятьдесят.

Не обернуться, только не обернуться!

Триста.

По уик-эндам здесь катала молодежь на велосипедах и роликах. В будние дни улицу наполняли туристы и деловые люди, приходившие сюда на деловой ланч.

Триста пятьдесят.

Четыреста пятьдесят.

Улица кончилась, он свернул на Avenue road оставив слева отель «Four Seasons».

Пятьсот метров.

Можно идти быстрее, но время от этого быстрей не пойдет.

Каменели плечи, свинцовой тяжестью наливалась шея.

Не обернуться!

Километр.

Герман сделал полный круг и подошел к небольшому скверу с другой стороны Йорквила.

Километр сто.

Герман сел на скамейку и выкурил сигарету.

Теперь можно.

Он оглянулся.

Такси не было. «Мерседес» был. За столиком бара сидела Катя.

Одна.

Она сидела, облокотившись на стол, ладонью подперев щеку, стряхивала пепел с сигареты в кофейную чашку. Герман заказал виски и сел напротив.

— Ты много пьешь, — заметила она как бы между прочим, попутно.

— А ты много куришь, — в тон ей, тоже словно между прочим, отозвался Герман.

— Ненавижу. Господи, как я тебя ненавижу, — так же устало, попутно, как говорят о чем-то постороннем, произнесла она. — Ты унизил его, растоптал его человеческое достоинство.

— Понятно, — кивнул Герман. — Значит, вы поговорили. И он был самокритичен. Насколько самокритичен?

— Ты заставил его говорить о себе страшные вещи. Ты заставил его говорить их мне. Мне, которую он любил! Ты заставил его говорить вслух то, о чем человек даже наедине с собой боится думать!

— Это про что? — заинтересовался Герман. — Про наркоту? Кстати, забыл спросить. И тогда забыл, и сейчас. Зачем он связался с наркотой? Сам вроде не кололся…