Вадим Живов - Двойник

— Господин Ермаков, — доложил референт.

— Исчезни.

Референт исчез. Хват всем телом откинулся к спинке кресла и с любопытством посмотрел на Германа.

— Так-так-так. Явился не запылился. Шустрый ты, Ермаков. Как блоха. Вчера в Канаде, сегодня уже здесь.

— Ты же сам сказал: «Только не тяни», — напомнил Герман, с интересом осматриваясь. — Хорошо ты устроился. Классный особнячок. И вид классный. Так и тянет сесть в речной трамвайчик и плыть куда-нибудь. Плыть и плыть. И ни о чем не думать. Тебя не тянет?

— Садись и плыви, кто тебе мешает?

— Дела мешают, дела. А вид хорош, — повторил Герман. — Я думаю, он тебе очень нравится. И знаю чем. Сказать?

— Ну, скажи.

— Негде пристроиться снайперу. Это типа шутки, — объяснил Герман, усаживаясь в черное кожаное кресло и удобно вытягивая ноги. — Кофе с коньячком здесь избирателям дают? Или только борцам за социальную справедливость?

— Не наглей, — хмуро посоветовал Хват. — Что за муйню ты сказал моему референту насчет предвыборной программы?

— Не муйню. Меня это действительно интересует. Но сначала вопрос. Ставка за выбивание долгов по-прежнему пятьдесят процентов, как в старые добрые времена? Или изменилась?

— Я этими делами не занимаюсь.

— Конечно, не занимаешься, — согласился Герман. — И никогда не занимался. Но, может, слышал краем уха? Я почему спрашиваю? Если не изменилась, твой фонд получит миллион долларов. Если стала меньше — меньше.

— Не пойму я, куда ты гнешь. Считай, что не изменилась. С чего ей изменяться?

— Второй вопрос. Понятия изменились? Беспредел по-прежнему вне закона? Привожу пример. Вот я прихожу к тебе и говорю: такой-то господин должен мне бабки, помоги получить, половина твоя. Ты подписываешься, начинаешь разбираться. И выясняешь, что такой-то господин ничего мне не должен, а я просто решил скрысятничать и употребить для этого твой авторитет. Раньше в таких случаях половина долга вешалась на меня. А теперь?

— И теперь вешается. А как же? — возмутился Хват. — Если такое спускать

— знаешь, что начнется? Это мы уже проходили!

— Вопросов больше нет. Господин Круглов, вы меня убедили. Я буду голосовать за вас.

— Ну, хватит! Крутишь, как корова хвостом. Базарь по делу!

— Это и есть дело. Я могу прямо сейчас обрисовать ситуацию, как я ее вижу. Но какой смысл? Потом придется все повторять в присутствии второй заинтересованной стороны.

— Ты про Кузнецова?

— Да, про нашего общего друга, — подтвердил Герман. — У тебя его телефон есть?

— Допустим.

— Так звони. Пусть подъедет и закроем тему.

— Не боишься?

— Кого?

— Его. Мы с тобой люди вменяемые. Про него я бы этого не сказал.

— Я давно уже устал бояться. Звони.

Хват вызвал референта:

— Кузнецов. Найди. Он мне нужен. Срочно.

Референт вышел, через три минуты возник в дверях кабинета:

— Он в Кунцево, пригнал машину на техобслуживание Сможет прибыть через полтора часа.

Клещ кивнул:

— Годится. — Предложил Герману: — Можешь подождать в гостиной. Телевизор там есть. Кофе с коньяком получишь, так и быть. Чтобы потом не говорил, что я плохо отношусь к своим избирателям.

— Спасибо, дела, — отказался Герман.

Референт сопроводил его к выходу и предупредительно открыл заднюю дверь «мерседеса».

— Куда? — спросил Николай Иванович.

Герман ответил не сразу. Полтора часа. Ни то, ни се. Да и не было у него никаких дел. В этот приезд в Москву у него было только одно дело.

— Тормозните у пристани. Через час подъезжайте к парку Горького, к центральному входу.

— Хотите покататься на теплоходе? — почему-то оживился водитель.

— Хочу.

Это были его родные с детства места. На Ленинском проспекте, неподалеку от Первой Градской больницы, стоял родительский дом. Окно комнаты Германа выходило на Нескучный сад. В нее он двадцать лет назад привел Катю. Был яркий весенний день, когда сидеть в пыльных университетских аудиториях — тоска зеленая. Сорвались с лекций, Герман предложил: «Поехали ко мне, пообедаем». Но даже не подошли к холодильнику, не успели.

Изумленный, растерянный, потрясенный, натянув до подбородка простыню, Герман смотрел, как Катя раздвигает шторы, как насыщенный пылинками закатный солнечный луч золотым нимбом венчает ее голову с тяжелыми медно-русыми волосами, стекающими по хрупким плечам, рисует изгибы ее бесстыдно обнаженного, бесстыдно прекрасного тела с маленькой грудью, с золотистым пушком на руках, с темным, тоже в тонком золотом ореоле, треугольником внизу плоского девичьего живота.