Мария Метлицкая - Миленький ты мой

Фильм мне не понравился… Не спасли его ни Ди Каприо, ни Кейт Уинслет. Был он каким-то тягомотным и муторным. А когда у главной героини начался выкидыш и на пол потекла ярко-красная кровь, мне стало нехорошо, и я отвернулась. Вспомнила про свой аборт и все, как вчера… Даже запах операционной и палаты…

Я всегда была чувствительна к запахам.

И Герман Иванович мне не нравился. Совсем. Я подумала, что никогда-никогда я бы с ним… не смогла!

Наверное, меня и привлекло в нем то, что к нему… совсем не тянуло. Он был не опасен. Мне он не нравился как мужчина, как человек и как личность. Вроде есть он и… нет его! Идет рядом со мной человек и – ни-че-го! Никакой опасности для меня, абсолютно!

Да и вел он себя спокойно. Даже индифферентно: за руки не хватал, не прижимался, руки на колено не клал…

После сеанса Герман предложил погулять – погода стояла прекрасная. «Ну что ж, пройдемся», – согласилась я. Домой идти мне не хотелось.

Да и вечер был и вправду чудесный – теплый, безветренный, тихий.

Мы шли по улочкам старой Москвы, и я подумала, что впервые гуляю вот так – как обычный житель большого города, как свой. Никуда не спеша, неторопливо, спокойно, бесцельно.

Потом мы посидели на лавочке. В воздухе пахло прогретым за день асфальтом и чем-то сладким, печеным, ванильным.

Он предложил мне зайти в кафе. А я почему-то испугалась, тревожно посмотрела на часы, а потом махнула рукой: да что тут такого? Да куда она денется, моя «прелесть» королевская? Да в конце концов, кто она мне?..

Мы зашли в милое и уютное кафе на тихой улочке и уселись за столик, стоящий на улице под огромной липой, которая скрывала его от дороги.

Тихо играла музыка – по-моему, джаз или блюз… Я в этом не разбираюсь. И было как-то спокойно на душе, совершенно спокойно… Удивительно и незнакомо спокойно…

Мы заказали чай и варенье. Варенья было такое разнообразие, что я удивилась: из роз, из зеленых орехов, из белой черешни, кизила, инжира…

Я и не знала, что такое бывает.

К варенью принесли теплые булочки, присыпанные сахарной пудрой – словно первый снег на детском помпоне.

Только сейчас я почувствовала, как голодна! И стала намазывать варенье на булочки. Было божественно вкусно! Чай пах корицей и медом, какими-то неизвестными мне травами и лимоном. И это было, пожалуй, самое вкусное из того, что я когда-нибудь ела.

Мы говорили о Москве. И он, тоже приезжий, рассказывал, как долго этот город не принимал его, отторгал, отбрасывал назад, надолго отбрасывал… Как пытался его переломать.

Рассказывал про кошмарные съемные углы – с крысами и клопами. Про пьющих соседей, про драки и поножовщину в рабочем районе, ничем не отличающемся от рабочего района любого провинциального города. «Мне даже казалось, – признался он, – что я не в Москве, а там, у себя, в маленьком рабочем поселке, недалеко от Ярославля».

Как страшно и дико пил отец и страдала мать. Как он мечтал вырваться оттуда – любыми способами, только чтобы не проживать подобную жизнь. Как уехал в Ярославль и поступил в институт, и мать гордилась им и считала его почти что богом. Рассказывал про свою жизнь в общежитии и бесконечном голоде – хлеб, маргарин, сладкий чай… А он мечтал о Москве, мечтал о новой, красивой и чистой жизни.

Я слушала Германа и видела себя. Мы были похожи, как сиамские близнецы! И это сближало нас и роднило.

Потом мы поймали машину, и он отвез меня домой. Обошлось безо всяких прикладываний к щечкам и ручкам. И это тоже было приятно и неожиданно. Впрочем, что это я о себе возомнила? Я давно не считала себя привлекательной женщиной. Я вообще не считала себя женщиной. Так, рабочая лошадь, ищущая удобное стойло…

Мы стали встречаться. Не часто – раз в неделю, не больше. Ходили в кино, съездили на ВДНХ. Гуляли по Арбату.

И снова – ни разу! – он не приобнял меня и не попытался поцеловать.

И я стала понемногу ему доверять…

Подумала: ну что ж… Значит, так. И очень неплохо! В конце концов, у меня появился здесь друг. Ну или приятель.

А однажды он пригласил меня в гости. Жил он на Шаболовке, снимал комнату у какого-то старого художника-вдовца.

Я согласилась. А что мне угрожало? К тому же хозяин наверняка находился дома. Дед, как я уже знала, был древний и почти неходячий.

Я поехала к нему в воскресенье.

Квартира была запущенной – это сразу бросилось в глаза – и очень темной. Огромный коридор, захламленный до невозможности, из которого на меня сразу пахнуло мужским одиноким бытом.