Мария Метлицкая - Миленький ты мой

Королевишне я сказала, что иду на день рождения к коллеге – в соседний дом. Если что – мы на связи. Она задергалась, разволновалась, попробовала поканючить и уселась мерить давление.

– Лидия Николаевна! – твердо сказала я. – Что вы мудрите? У меня есть свои планы и своя личная жизнь. И если вы не согласны…

Она тут же замахала руками, словно отгоняла осу:

– Что вы, что вы, Лидочка! Конечно, идите! Напротив, я очень рада за вас! Честно слово! Идите, развейтесь!

Ну я и пошла. Пусть тоже придет немножко в себя. А то возомнила…

Почему я тогда согласилась? Я много думала об этом. А потом поняла: я хотела уйти, вырваться из своей затхлой и монотонной жизни. Убежать от стука клавиш кассового аппарата, от смурных и скандальных, вечно недовольных покупателей. От своих коллег по работе – таких же затюканных, приезжих теток, живущих в постоянном стрессе: вдруг выгонят со съемной квартиры, поднимут на нее цены, случится что-нибудь дома и срочно придется туда выезжать… А это – билет и расходы… Они проклинали свою жизнь, в чем были, конечно, абсолютно правы: мужья или пили, или уходили к другой. А в лучшем случае не желали работать. Дети росли без присмотра или под присмотром стареньких мам. Дома и квартиры там, на родине, ветшали, а цены на продукты подбирались к московским. Они вечно экономили, считали гроши, чтобы было что отослать туда, в деревни и в их городишки, для поддержки своих оставленных семей. Дети-подростки срывались с катушек, девчонки приносили в подоле, парни квасили и дрались, подсаживались на наркотики. А старики болели и еле тащили свои непосильные ноши.

«Тяжело живет страна, – думала я, – ох тяжело…» И выходило, что я – просто везунчик!

Женщины эти, приехавшие на заработки, ютились по пять человек в однокомнатных квартирах, спали на нарах, сбитых предприимчивыми хозяевами, собачились на узеньких кухнях, иногда устраивали потасовки, таскали друг друга за волосы, плевали в чужие кастрюли… И все потому, что уставали друг от друга, от совершенно чужих и случайных соседей, хотели покоя и… снова покоя. И все, ничего больше! Они варили пустые щи, заливали кипяток в корытца с китайской лапшой, пили дешевое пиво и разглядывали свое отражение в мутных и запотевших зеркалах в убогих ваннах. Лица их были одутловаты, морщины появлялись неожиданно, руки грубели.

Из-под дешевых стрижек выбивались седые пряди – на красках и стрижках тоже, разумеется, экономили. Они тяжело вздыхали, понимая, что жизнь прошла мимо и с наглой усмешкой тыкала жирную фигу в их постаревшие и располневшие лица.

Мечта была одна: подсобрать денег и… уехать домой. Там, дома, обновить дом, подлатать крышу, поставить новый забор, купить новый телевизор и холодильник и – зажить по-людски.

Но накопить на все это не получалось. Почему-то никак не получалось… И временная их жизнь в столице затягивалась.

Еще они любили пространные разговоры о всяческих чудесах. Ну, например: «Любка Котова (из «Пятерочки», помнишь? Рыженькая такая, правый глаз чуть косит?). Так вот: как повезло этой Любке! Оторвала москвича! Да еще и с квартирой! И с машиной! И с дачей! Прикинь! Ездила с мужем в Египет! Нет, правда! Даже фотки приносила, ей-богу!

Или Галька из цветочного, что у метро! Помнишь Галку? С жопой на пол-округи? Вспомнила, да? Так вот! Галка-толстожопая любовника оторвала! Азербайджанца! У него пять палаток с цветами. Нет, конечно, на родине жена и сто детей, но!.. Галке он ничего не жалеет – даже квартиру купил. В Балашихе, однокомнатную! И старенькую «восьмерку» отдал, на которой сам раньше цветы подвозил».

Была еще какая-то Марина, из нянечек. Так та оторвала брата хозяина – тоже, конечно же, москвича. Староват, да… И жадноват. Но прописка и, как следствие, в будущем… Дед этот много болеет, Маринке, конечно, несладко, но… Есть перспектива!

А у них, судачивших в подсобках магазинов да за прилавками на вещевых рынках, этих перспектив не было вовсе. И даже не светило пока…

Получалось, что я, Лида, живу куда лучше, чем все мои товарки! В шикарной квартире, бесплатно, да еще и совсем рядом.

В подробности я никого не посвящала.

И еще в тот день мне хотелось сбежать от нее. От вечного запаха корвалола, который она хлестала как ненормальная, веря в его чудодейственную силу, как в волшебство. От ее нытья, сто раз слышанных-переслышанных рассказов о прошлой жизни. От вечных крошек на столе и на полу, от грязной посуды. От невыносимого, постоянного звука телевизора. От запаха старости, который, как ты ни бейся, не выветривался ни за какие коврижки.