Мария Метлицкая - Миленький ты мой

Отец Дианы сидел и продолжал что-то записывать в блокноте.

Мать Валиджона оставалась на месте. «Не понимает? – подумала я. – Не понимает, что собрание закончилось и что можно идти домой?»

Я вздохнула и подошла к отцу Дианы:

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!

Конечно же, я так не сказала. Просто попросила его задержаться.

Он оторвал глаза от блокнота, внимательно посмотрел на меня и поспешно кивнул.

Таджичка продолжала сидеть на своем месте. Я подошла к ней.

– Что-нибудь не так? – спросила я.

Она жалко улыбнулась и из ее прекрасных глаз покатилась слеза.

– Не понимаю ничего!.. – произнесла она. – Прости, учительница!

Руки ее дрожали, плечи подрагивали. Я обняла ее и погладила по голове – как ребенка. «Все хорошо, милая! – говорила я. – У вас очень хороший мальчик!»

А она мелко кивала, хватала мою руку и, кажется, попыталась ее поцеловать.

Аккуратно я проводила ее до двери и подтолкнула на выход.

Отец Дианы внимательно и изучающе смотрел на меня.

Наконец, мать Валиджона была благополучно выдворена, и я села за учительский стол.

– А вы… – задумчиво произнес он, – вы хороший человек, Лидия Андреевна!

Я вздрогнула, покраснела и заставила себя поднять на него глаза.

– Да обычный человек… – пробормотала я в смущении.

Потом ругала себя: зачем же так сразу себя опускать? Дура и есть дура! Надо было кокетливо улыбнуться, похлопать глазками и, вздохнув притворно, развести ручками.

Но кокетство и прочее – не для меня. Я – «танк, тяжелая артиллерия»! Слова моего бывшего мужа так прочно засели в моей голове, что…

И я начала разговор. Конечно, про девочку, про Дину. Начала осторожно, но упорно делая вид, что их семейная ситуация мне неведома.

Он молчал, иногда кивал и сидел, опустив голову.

– Да… – наконец произнес он, – вы, разумеется, правы! Дина очень замкнута, необщительна и… – он снова замолчал, – и неконтактна.

– Уроки она учит прилежно, занятиями не пренебрегает, но… Мне кажется, что ей мало что интересно! – поспешно добавила я, видя, как он расстроен.

Он хмыкнул:

– Да, знаете ли… Вы снова правы! А что мне делать? Со всем этим? Ну, как заинтересовать ее, что ли? Может, какой-то кружок? – Он с надеждой посмотрел на меня.

Я кивнула:

– Да-да! Именно – заинтересовать! Хоть чем-то! А вы давно с ней никуда не ездили?

– В смысле? – не понял он.

– Да куда угодно! – разгорячилась я. – Да хоть в Москву! Погулять, зайти в музей, на выставку! Поесть мороженого, наконец. Сходить в зоопарк. Может, она и?..

Он смотрел на меня, не отрывая глаз.

Потом задумчиво произнес:

– А вы, Лидия Андреевна, правы! И как мне это в голову не приходило?

Я только кивнула.

Через три дня, в четверг, выйдя в коридор после последнего урока, я увидела его – отца моей ученицы Дианы Сметаниной.

Он стоял, прислонившись к подоконнику, и смотрел на меня. Я замешкалась, принялась закрывать дверь, завозилась с замком, и он подскочил, чтобы помочь.

Я слышала его дыхание, чувствовала его запах у себя за спиной и злилась на себя.

Как первоклашка, ей-богу!

Наконец дверь мы закрыли и встали как вкопанные – друг напротив друга.

Оба смущенные, по-дурацки молчали.

Наконец я взяла себя в руки и спросила:

– Что-то случилось? А где Дина?

Он мотнул головой:

– Нет-нет! Все в порядке! Просто… – он замолчал, – просто я хотел… вам кое-что предложить!

Я, уже почти владея собой, вскинула брови.

– Да вы меня простите, если что не так! – быстро заговорил он. – Не обижайтесь, бога ради! Я… А вы не могли бы поехать с нами? В Москву? Ну, на экскурсию эту? Да, кстати! Простите! Меня зовут Валентин.

– А отчество? – строго спросила я.

– Да бросьте! – махнул он рукой и повторил: – Ну, как вы на это смотрите?

Я видела, как он замер, ожидая моего ответа. Я видела, как он волнуется. Я видела, как дрожат его руки, как побледнел кончик носа. Как дернулась губа…

С минуту я подумала, кивнула и сказала:

– А почему бы и нет? В конце концов, в столице я сто лет не была!..

Он обрадовался и даже не пытался этого скрыть: широко улыбнулся, и я увидела его ровные, белые и очень красивые, как на картинке в заграничном журнале, четкие зубы.

И я улыбнулась в ответ ему. Так и стояли мы, словно глупые дети, улыбаясь друг другу.

Было решено так: завтра, в пятницу, после уроков – а их у меня было четыре, – мы встречаемся на автовокзале. В час дня.

Мы были страшно смущены и поэтому быстро, торопливо, как-то скомканно распрощались и разошлись в разные стороны: он на улицу, а я – в учительскую, положить классный журнал.