Мария Метлицкая - Миленький ты мой

Полина Сергеевна уехала, оставив на столе новогодние подарки: два кулька конфет, полпалки полусухой колбасы, две селедки, кусок сыра, два лимона, три больших апельсина и маленького пластмассового пупса – для меня.

Смешно! Мне было тогда лет девять – какие пупсы? Я мечтала о кукле: с «настоящими» золотистыми волосами, с длинными ресницами, с глупым и симпатичным лицом деревенской продавщицы.

Я даже знала, как ее назову, – Наташкой. Ах, как мне нравилось это имя! А мое – вот совсем не нравилось. Что-то в нем было дряхлое, доисторическое. Так сейчас девочек не называют. А меня вот назвали. Почему? Да все просто – в честь Королевы.

Ах, какую честь мне оказали…

Баба, вздыхая, убирала подарки. Почистила мне апельсин, разломила на дольки.

Я сосала апельсин и плакала. Как же мне хотелось и жареного гуся, и пирожков, и студня! Как же мне хотелось рядом… иметь свою маму! Наряжать вместе елку, печь пироги. Смотреть «Огонек» по телевизору. Боже мой, разве это такое огромное, неисполнимое для ребенка желание?

Тот Новый год был обиднее и хуже других. Впрочем, все наши праздники с бабой были не очень веселыми: ребенок да старуха – какое уж тут веселье? А тогда баба испекла мне пирожков, с кислой капустой. Дрожжей у нас не было, пирожки пеклись из простого теста на простокваше. И утром они были твердыми, как камень.

Я укусила пирожок и заплакала…

«Миленький ты мой!

Возьми меня с собой…»

После той болезни я стала еще… жестче, что ли? Ничего в моем сердце не екало. Ничего. Только стала еще сильнее осознавать, как она мою жизнь заедает.

Больше всего меня бесила несправедливость: пропела лето, как стрекоза, прожила жизнь, как пожелала, и вот, на старости лет, все вокруг нее крутятся – дочка, зять. Лекарства, врачи, свежие фрукты. Димка мой совсем спятил – таскал ей из города мандарины, виноград с рынка, по дикой цене.

Я злобилась и только фыркала. Видела: муж меня не одобряет. Как объяснить ему, детдомовскому, что не всякая женщина – мать? Не всякая может так называться? Не всякая имеет на это право?

Помню, как он мне сказал:

– Ох, Лидка! Если бы моя мама была жива… Я бы мир для нее перевернул!

Вот и переворачивал мой добрый муж мир для Полины Сергеевны.

Даже в дискуссию со мной вступил:

– Она же тебя не в детдом сдала! С родной бабкой оставила! А сама – деньги зарабатывала!

Ох, Дима… Наивный ты человек! Как объяснить тебе, что меня она не любила? Что в ее сердце жила Королева! Все! Никому больше уголка не досталось – ни мне, ни бабе, ни мужу. Что развалила она нашу жизнь… А ведь когда-то была семья… А про все остальное? Про то время, когда баба Маня ушла? Про Тоньку? Про все мои слезы? Про то, как я ее умоляла – не бросать меня… остаться со мной…

Димка бросил однажды:

– А ты жестокая, Лида! И такая злопамятная!..

Да, я – не плюшевая собачка. И тявкать научилась, и зубы показывать. Все она – учительница-жизнь. Она постаралась. Вместе с Полиной Сергеевной.

Она дожила до весны. Вернее, до самого начала весны, до середины марта.

Помню, как ныла:

– Ох, доченька! Мне бы до лета кое-как доскрипеть. Хоть до июня!.. Чтобы в последний раз увидеть, как зацветет наш сад! Не налюбовалась еще…

А кто же тебе, милая, мешал это видеть всю свою жизнь? Кто же мешал любоваться?

Десятого марта Димка уехал в Москву – на какой-то семинар по ветеринарии.

Зашел к Полине Сергеевне:

– Мама, я ненадолго!

Она заревела. Он гладил ее по руке и спрашивал, что ей привезти из гостинцев.

Полина Сергеевна захотела зефиру.

Димка уехал рано утром, часов в пять. В шесть я встала, поставила чайник и сделала себе бутерброд. С тоской посмотрела на печку – в доме было прохладно, нужно было подтапливать. Вспомнила, как баба моя говорила: пришел марток – надевай трое порток!

И вправду, на улице было холодно. Хотя солнце днем уже пригревало по-настоящему – сугробы плавились, медленно оседая и теряя в весе. У крыльца уже появилась прогалина с прошлогодней травой.

Большая луковица, жопкой опущенная в банку, выпустила тонкие, бледные корни и зеленые, мягкие, мелкие стрелки.

Ночью с крыши сползал подтаявший снег – падал громко, пугая кота. Кот выгибал спину и начинал злобно шипеть.

Я брала его на руки и клала рядом с собой на постель.

Муж мой заметил:

– Кота ты жалеешь! А вот людей…

– А Васька мне зла не делал! – откликнулась я. – Зло приносят только люди!

– И как ты только детей учишь? – пробурчал Димка. – Не понимаю…