На этом и следует построить статью, размышлял я. Вначале несколько слов о художнике, его жизни, полученном образовании, о его странствиях. И о том, что во время последней кампании Фрэнк не просто присылал зарисовки той или иной газете, что его талант служит гуманности, Человеку. А может быть, лучше сказать: Человеку, который улыбается вопреки страданиям и смерти… Я поймал себя на том, что, взяв с мольберта карандаш и лист бумаги, набрасываю строку за строкой лавину скорописи и сокращений, то бишь свою статью, которую затем останется лишь подправить. Однако избранное направление может увести меня в сторону от цели. Перед искусством стоят ныне иные проблемы — я сегодня своими глазами видел это в Салоне. И хулы и похвалы — все бурление страстей молодого поколения художников относилось прежде всего к обновлению формы. Я мысленно опять увидел яркий колорит, воздух, струящийся с полотен, импрессию, эскизность, смелость, свободу композиции. Припомнил споры, имена, пристрастия. Нет никакого сомнения. Все яснее становилось мне, что Фрэнк Миллет находится вне этой волны.
— Приятно удивлен! Весьма, весьма удивлен! — приговаривал доктор Паскье. Речь, как выяснилось, шла о рисунках — тех, что висели на стенах мастерской. — Совершенно новый стиль! Эмоциональный! Все интригует, приковывает внимание. Но вы позволите мне сделать оговорку? Отметить один пробел?
Фрэнк, махнул рукой, как бы говоря — стоит ли дискутировать? Но невеста его ринулась в бой.
— Нет, нет, продолжайте, доктор! Говорите без обиняков! — воскликнула она. Мне начинала нравиться ее непосредственность. — Вы считаете, чего-то недостает?
— Либо, наоборот, кажется излишним! — смеясь, ввернул Карло.
— Излишним?! Вы, очевидно, имеете в виду… Говорила я вам, Фрэнк! Эта кровь повсюду…
— Помилуйте, где же вы видите кровь? — прервал ее Барнаби. — Все рисунки углем или в карандаше…
— Хотелось бы чуть больше интимности… — вновь вступил в разговор доктор Паскье. — Какие-нибудь, скажем, сцены в гареме могли бы освежить… Вспомните Энгра, друг мой. Его «Турецкие бани» не просто шедевр…
— Позвольте, доктор! Да ведь здесь представлен целый мир, во всей своей завершенности! — возразил Мишель. Найденное им определение пришлось мне по душе. Я приписал на листке сбоку: «Мир войны». А Мишель тем временем горячо убеждал художника: — Ответьте ему, маэстро! Вы непременно должны ему ответить!
— Бокалы полны. Выпьем, господа! — улыбаясь, сказал Фрэнк. — Впрочем, известно ли вам, как пьют водку русские?
Поскольку большинству процедура была неизвестна, он незамедлительно нам ее продемонстрировал. Напиток выливается прямо в глотку и заедается кусочком сала или ветчины. Мы старательнейшим образом выполнили урок. Несмотря на это, маленькая англичанка закашлялась, и доктору Паскье пришлось долго похлопывать ее по спине, чтобы унять кашель.
У Элизабет Меррил на глазах выступили слезы, но она держалась стойко.
— Я ничего не почувствовала! — уверяла она. — А вы, мистер Барнаби?
— Мне этот дьявольский напиток знаком, — отвечал путешественник. И, помолчав, обратился к художнику: — А маст и ку вы пили, Фрэнк? Помнится, там еще были какие-то ракии… сли-во-вица… гроз-до-ви-ца… А?
Миллет с живостью обернулся:
— Фрэдди, вы славитесь своей феноменальной памятью! Как? Неужели вы все забыли ?
— Я? Я спрашиваю, помните ли вы!
— Тогда погодите! Одну минутку!
Фрэнк вскочил на ноги. Резкое движение, каким он поднялся с низенькой козетки, подчеркнуло силу и гибкость его фигуры. Подойдя к полкам в глубине мастерской, он порылся там, вынул стопку рисунков и поднес их поближе к лампе. Все озадаченно следили за ним.
— Да, этого, следовало ожидать, — произнес Барнаби, привстав. — Я напоминаю ему о тамошних экзотических напитках, а он опять со своими рисунками. Я думаю, вы правы, доктор. Мисс Меррил, сочувствую вам!
— О да, я, несомненно, внушаю жалость! — согласилась она. Умница, она умела понимать шутки.
Но Фрэнк не слушал их.
— А вот это знакомо вам? — Он показал верхний лист англичанину, а затем остальным.
Я всматривался, пытаясь понять, что там изображено. Крутой каменистый склон. По всему судя, зима. Пушки. Солдаты.
— Ничего не понять, — бесцеремонно заявил Барнаби.
— А зачем вы исчеркали небо? — спросила Марго, как всегда трогательно простодушная.
— Это облака, — поспешил объяснить Карло. — Низкие, стелющиеся облака. Есть такая песенка… — И он замурлыкал мелодию.
Читать дальше