Людмила Уварова - Лики времени

Так думал Сергей Витальевич, листая календарь, многие листки в календаре были исписаны его острым, несколько старомодным почерком, у него было обыкновение записывать в календарь те дела, которые следовало осуществить.

Старинные напольные часы показывали почти одиннадцать.

— А что, если мы с тобой завалимся спать? — спросил Сергей Витальевич Рыжика.

Рыжик приоткрыл один круглый, вишнево поблескивающий глаз.

— Будешь спать со мной, — сказал Сергей Витальевич. — Здесь же, в кабинете…

Рыжик понимал решительно все. Сперва оглушительно залаял, потом, подпрыгнув, ухитрился лизнуть Сергея Витальевича в подбородок. Он был абсолютно и совершенно счастлив, не было для Рыжика выше счастья, чем спать не в коридоре, на подстилке, как требовала Алла, а у хозяина в кабинете, растянувшись на коврике, рядом с диваном, на котором спит хозяин…

Сергей Витальевич долго не мог заснуть. Он слышал, как пришла Алла, протопала на своих высоченных каблуках сперва в ванную, потом в холл; они долго сидели с Игорем в холле, пили чай, наверное, она принесла что-нибудь к чаю, ведь в холодильнике хоть шаром покати, Алла что-то громко рассказывала Игорю, иногда смеялась, потом Игорь, должно быть, уже лег, а она еще долго колобродила по квартире, все время на каблуках. Сергей Витальевич дивился, как это у нее ноги не устают? Разве не может обуть домашние туфли? И потом, его поражала ее бесцеремонность, нежелание считаться с ним, неужели нельзя ходить хотя бы немного потише? Однажды он полушутя сказал ей: «Даже по телевизору предупреждают вечерами: умерьте громкость ваших приемников». — «К чему вы это?» — без улыбки спросила Алла. «К тому, что хотел бы немного от вас», — сказал он. «А именно?» — настаивала она. «Чтобы вы умерили громкость вашей походки…»

Алла сузила глаза, раздула ноздри, видимо, хотела произнести какие-то язвительные слова, но сдержалась, ничего не ответила. И продолжала по-прежнему топать на своих каблуках до позднего часа…

Когда не спалось, Сергей Витальевич любил вспоминать о прошлом. То была давняя его привычка — вспоминать то, что было, чего уже никогда не будет.

Он знал: невозможно уйти от воспоминаний, приносящих горечь, бесплодные и напрасные сожаления, но ведь так положено жизнью: печаль и любую боль человеку суждено испытывать в одиночку, как, впрочем, и любовь.

Поначалу он вспоминал о жене, о прошлой с нею жизни.

Им выпало на долю немало совместных лет, и радостных и печальных, они успели миновать все перекрестки, благополучно одолеть различные ухабы, и в конечном счете перед ними обоими легла ровная дорога, предвещавшая спокойное, овеянное негаснущей дружбой и взаимным пониманием бытие.

И вдруг все так неожиданно, так обидно оборвалось около пяти лет тому назад. А ведь как хорошо было раньше, как легко, непринужденно дышалось когда-то, когда они жили-поживали втроем, с повседневным обменом скрытых от других семейных шуток, прозвищ, интимных названий, понятных только им троим, составлявших тайный шифр счастливых, дружных семей. Тогда, как ему казалось, и сын был спокойнее, ровнее, реже случались с ним приступы дурного настроения, все чаще повторявшиеся теперь, реже впадал он в нехорошую, пугавшую отца задумчивость.

Чтобы немного отвлечься, он стал думать о Клавдии Сергеевне. Он знал, что любит ее, даже, пожалуй, не ожидал, что будет любить с такой неожиданной, молодой страстью, когда каждая их встреча станет радостью, немеркнущим праздником, именинами души…

В ночной темноте ему ясно представилось ее лицо той медовой свежей смуглоты, что порой встречается у северянок, впервые обожженных солнцем, хотя она сама признавалась, что не любит загорать и никогда не лежит на пляже под солнцем.

Ему было дорого в ней все: ее улыбка, застенчивость, негромкая речь, блеск зубов, даже то, что это, как он считал, прекрасное, неповторимое лицо словно бы первым морозом уже схвачено приметами неизбежного, непреодолимого увядания. Когда-нибудь, когда она навсегда исчезнет, фотографии, которые останутся после нее, не смогут передать всей прелести ее глаз, все время меняющих цвет, то орехово-коричневых, то карих, то прозрачно-золотистых, как бы вобравших в себя солнечный свет, простодушной наивности рта, взгляда исподволь, из-под ресниц…

Он встал, распахнул окно. С вечера прошел дождь, небольшой и внезапный, ласково и тонко пахло омытой дождем травой, прибитой пылью, всеми теми запахами молодого лета, которые неизбежно сменятся в конце концов запахами раскаленного асфальта, выхлопных газов, постепенно ржавеющей зелени вянущих листьев… Почему-то в этот момент вспомнилось: когда-то, немыслимо давно, они только-только поженились и поехали с женой к ее родным в деревню на Север, под Архангельск.