Ирвин Шоу - Богач, бедняк

Рудольф медленно вернулся к машине. Ну, если любовь вот такая, то ну ее к черту! Он сел в машину, захлопнув дверцу.

— Что-то вы слишком быстро попрощались, — заметил Бойлан, заводя мотор. — Когда я был молод, мы всегда старались оттянуть время, отведенное для прощания.

— Ее родители требуют, чтобы она не очень поздно возвращалась домой.

Бойлан гнал машину в направлении Вандерхоф-стрит. Он знает, где я живу, подумал Рудольф. И, главное, даже этого не скрывает.

— Очаровательная девушка, эта маленькая Джулия, — сказал Бойлан.

— Да…

— Надеюсь, вы с ней не только целуетесь?

— Не ваше дело, сэр, — резко ответил Рудольф. Но даже сейчас, когда его охватил гнев, он не мог сдержать своего восхищения от того, как говорил этот человек. Слог Бойлана был отточенным, холодным, равнодушным. Рудольф Джордах никогда не был хамом, и он не позволит подобным образом относиться к себе никому.

— Конечно, это ваше дело, — сказал Бойлан. — Но соблазн слишком велик. Когда я был в вашем возрасте… — Он, осекшись, тяжело вздохнул. По-видимому, вспомнил о целой толпе девственниц, которых он лишил этой добродетели.

— Кстати, — спохватившись, поинтересовался он обычным деловым тоном, — вам что-нибудь сообщает о себе сестра?

— Время от времени, — осторожно ответил Рудольф. Она писала ему через Бадди Уэстермана, так как не хотела, чтобы мать читала ее письма. Она жила в общежитии Ассоциации молодых христианок, в Даунтауне, в Нью-Йорке. Ходила от одной театральной конторы до другой, пыталась найти работу актрисы, но продюсеры что-то не сбивались с ног, чтобы заключить контракт с девушкой, игравшей в средней школе роль Розалинды. Пока она не нашла никакой работы, но ей очень нравился Нью-Йорк. В первом же письме она попросила у него прощения за свое грубое поведение, когда они сидели на вокзале за столиком в баре «Порт-Филипский дом». В общем, она была тогда сильно расстроена и потому не осознавала толком, какую чушь несла. Но она все равно по-прежнему убеждена, что ему нечего надолго задерживаться в их доме. Прочность дома Джордахов, писала она, зиждется на зыбучем песке. И ничто на свете не могло поколебать ее твердого мнения.

— Как она поживает? — осведомился Бойлан.

— Все в порядке!

— Знаете, я ведь с ней знаком, — сказал Бойлан, не повышая голоса, лишенного всяких эмоций.

— Да, знаю.

— Она рассказывала вам обо мне?

— Нет, насколько я помню.

— Ага. — Трудно сказать, что хотел выразить Бойлан этим междометием. — У вас есть ее адрес? Время от времени я бываю в Нью-Йорке и мог бы выкроить пару часов, чтобы угостить ребенка хорошим обедом.

— Нет, у меня ее адреса нет, — отрезал Рудольф. — К тому же она постоянно переезжает.

— Понятно. — Бойлан, конечно, видел его насквозь, но не стал настаивать на своей просьбе. — Ну, если узнаете, то прошу сообщить мне. У меня сохранилось кое-что для нее, и, насколько мне известно, она не прочь это получить.

— Д-а-а, — протянул Рудольф.

Бойлан, повернув на Вандерхоф-стрит, остановился перед пекарней.

— Ну вот, приехали, — сказал он. — Вот он, дом честного тяжкого труда. — В его голосе явственно чувствовалась насмешка. — Ну, молодой человек, желаю вам спокойной ночи. По-моему, мы провели вместе очень приятный вечер.

— Спокойной ночи, — сказал Рудольф. Он вылез из машины. — Большое вам спасибо.

— Да, ваша сестра говорила мне, что вы любите удить рыбу, — сказал Бойлан. — Через мое поместье протекает вполне чистая речка. Там полно рыбы. Не знаю, право, почему. Может, потому, что к ней никто близко не подходит? Если хотите попытать рыбацкое счастье, в любое время приезжайте.

— Благодарю вас, — сказал Рудольф. Ну вот, взятка. Но ведь он же заранее знал, что Бойлан постарается его подкупить. Ах, невинная, скользкая форель! — Я приеду.

— Отлично, — обрадовался Бойлан. — Я попрошу своего повара приготовить нам пойманную рыбу, и мы славно вдвоем пообедаем. Вы — очень интересный парнишка, и мне с вами приятно разговаривать. Может, к тому времени у вас будет новый адрес вашей сестры.

— Может быть. Еще раз большое спасибо.

Бойлан, помахав рукой на прощанье, уехал.

Рудольф вошел в дом, не зажигая света, поднялся к себе. Он слышал, как храпит отец. Сегодня суббота. А ночью по субботам отец не работал. Он прошел мимо двери спальни родителей, осторожно ступая, чтобы не разбудить их, поднялся к себе в комнату. Он не хотел разговаривать с матерью.

— Отныне я собираюсь торговать своим телом и торжественно заявляю об этом, — сказала Мэри-Джейн Хэкетт. Она приехала в Нью-Йорк из штата Кентукки. — Им не нужен никакой талант, им подавай только голую, пышную женскую плоть. В следующий раз, как только кому-то понадобятся девушки для «секс-шоу», я скажу: «Пока, Станиславский» — и буду вилять своим старым южным задом для увеселения публики, лишь бы платили.