Ирвин Шоу - Богач, бедняк

Мать, заморгав, медленно повернула к ней голову.

— Поезжай, поезжай к своему любовнику, — глухо ответила она. Мэри усвоила свой оскорбительный словарный запас еще в начале века. Она допила все вино и теперь, кажется, опьянела.

Гретхен впервые видела мать пьяной, и от вида пьяной матери ей почему-то хотелось рассмеяться.

— Я ни к какому любовнику не еду. Меня уволили, я лишилась работы в этом городе и теперь еду в Нью-Йорк искать себе другую. Когда там устроюсь, то сообщу тебе все подробно.

— Проститутка, — отрезала мать.

Ну кто, скажите на милость, употребляет такое старомодное слово, как «проститутка», в сорок пятом году? Гретхен скривилась. Такое бранное слово придавало Мэри только больше комичности, несерьезности. Но Гретхен все же, сделав над собой усилие, подошла к матери и заставила себя поцеловать ее в щеку. Кожа у нее была такой грубой, высохшей, с сеточкой ломких капилляров.

— Притворные лобызания, — сказала мать, не спуская с нее взгляда. — Кинжал в букете роз! — Она откинула со лба прядь волос тыльной стороной руки. Этот усталый жест знаком ей с той поры, когда ей исполнился двадцать один год. Гретхен вдруг показалось, что мать уже родилась такой уставшей, измученной, и за это ей многое можно простить. Несколько мгновений Гретхен колебалась, выискивая проблески любви в лице этой охмелевшей женщины, сидевшей за неубранным столом с сигареткой в руках.

— Гусь, — с отвращением произнесла мать. — Ну кто ест гуся?

Гретхен покачала головой, потеряв всякую надежду. Она вышла в коридор и, подхватив сумку, пошла со своей ношей вниз по лестнице. Отперев внизу двери, выпихнула ногой тяжелую сумку на порог. Солнце уже садилось, и тени на улице были фиолетового цвета, цвета индиго. Когда она подняла сумку, включили уличные фонари бледно-лимонного цвета.

И тут она увидела Рудольфа. Он шел один, возвращаясь домой. Гретхен, поставив сумку на тротуар, стала его ждать. Когда он подходил к ней, она подумала, как ему к лицу новый блейзер! Какой он в нем красивый, аккуратный, и она порадовалась, что не зря потратила деньги. Увидев ее, он ускорил шаги.

— Куда это ты собралась? — Он подбежал к ней.

— В Нью-Йорк, — весело и беззаботно ответила Гретхен. — Может, присоединишься?

— Я бы рад, да…

— Может, посадишь леди в такси?

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал Рудольф.

— Только не здесь, — ответила она, оглянувшись на окна пекарни. — Отойдем отсюда куда-нибудь.

— Пошли, — сказал Рудольф, поднимая ее сумку. — Конечно, здесь не место для беседы.

Они пошли вниз по улице, выискивая глазами такси. «Гуд-бай! — напевала про себя Гретхен, когда они проходили мимо знакомых вывесок. — Гуд-бай, «Гараж Клэнси», гуд-бай, «Мастерская по производству кузовов», гуд-бай, прачечная «Сориано», гуд-бай, лавка «Скобяные изделия и краска» Уортона, гуд-бай, мясная лавка Фенелли «Первосортная телятина», гуд-бай, аптека Болтона, гуд-бай, «Овощи и фрукты» Джардино». Песня звенела у нее в голове, когда она бодро шагала рядом с братом, но в ее тональность уже вкрались жалостливые нотки. Нельзя уезжать без грусти с места, где прожил девятнадцать лет.

Через пару кварталов они взяли такси и доехали до вокзала. Гретхен пошла в кассу за билетом, а Рудольф, сидя на старом потрепанном чемодане, размышлял о превратностях судьбы в день своего семнадцатилетия: ему приходится прощаться со своими родными на вокзалах нью-йоркской железной дороги. Рудольф, конечно, не мог не чувствовать внутренней боли от легких и беззаботных движений сестры, от светящихся искорок радости у нее в глазах. В конце концов, она покидает не только родной дом, она покидает еще и его, Рудольфа. Он чувствовал себя с ней неловко, так как сегодня он знал, что она занималась любовью с мужчиной. «Пусть потрахается тихо-мирно», — вспомнил он слова Томаса. Нет, такие слова не годятся, нужно подобрать другие, более звучные, более мелодичные.

Сестра потянула его за рукав.

— Поезд придет через полчаса, — сообщила она. — Боже, я словно пьяная. Нужно все же обмыть мой отъезд. Давай сдадим сумку в камеру хранения, перейдем через улицу и зайдем в бар «Порт-Филипского дома».

Рудольф поднял сумку.

— Нет, я понесу ее. За камеру хранения нужно заплатить десять центов.

— Ну, давай хоть раз кутнем по-крупному, — засмеялась Гретхен. — Разбазарим свое наследство! Пусть текут рекой даймы, один за другим!

Когда она получала квитанцию за хранение сумки, ей показалось, что она сегодня пила целый день напролет.