Ирвин Шоу - Богач, бедняк

— Два часа — самое удачное время, — сказала миссис Дорнфельд.

Одной такой ее кокетливой фразы было достаточно, чтобы отбить любое желание.

Миссис Дорнфельд завела мотор и быстро отъехала от заправочной. Он вернулся на свое место, снова сел на треснувший стул, уперся затылком в стену. Из гаража вышел, вытирая о тряпку руки, Коэн.

— В твоем возрасте, — сказал тот, глядя вслед удалявшемуся «форду», — я был уверен, что у меня не встанет на замужнюю женщину.

— Встает, не волнуйся! — ответил Томас.

— Понятно, — протянул тот. Он, в сущности, неплохой парень, этот Коэн. Когда Томас отмечал свое семнадцатилетие, Коэн выставил целую пинту бурбона, и они вместе прикончили ее в разгар дня.

Томас собирал куском хлеба соус от гамбургера на своей тарелке, когда в вагон-ресторан вошел Джо Кунц, местный коп. Время — десять минут второго, и в ресторане почти никого не было: пара чернорабочих с дровяного склада, заканчивающие свой ланч, и бармен Элиас, протиравший решетку гриля. Томас пока не решил, нанести ли ему визит Берте Дорнфельд или послать ее подальше.

К Томасу, сидевшему рядом со стойкой, подошел Кунц.

— Томас Джордах?

— Привет, Джо, — поздоровался с полицейским Том. Кунц заезжал в гараж пару раз в неделю, чтобы немного поболтать, при этом он всегда грозил своей отставкой, так как полицейским платили, по его мнению, очень мало.

— Ты признаешь, что ты Томас Джордах? — спросил Кунц с привычными командными нотками в голосе.

— Что происходит, Джо? — спросил его Томас.

— Я задаю тебе вопрос, сынок, — сказал Кунц, играя мышцами, которые, казалось, вот-вот порвут его мундир.

— Тебе хорошо известно, как меня зовут, — ответил Томас. — К чему эти глупые шутки?

— Пошли-ка лучше со мной, сынок, — приказал Кунц. — У меня есть ордер на твой арест. — Он схватил Тома за руку, чуть повыше локтя. Удивленный Элиас прекратил скрести свою решетку, а ребята с дровяного склада перестали есть. В ресторане установилась полная тишина.

— Я заказал кусок пирога и кофе, — объяснил копу Том. — И убери свои крюки для подвески мясных туш, понял?

— Сколько он должен тебе, Элиас? — крикнул Кунц, крепче сжимая железными пальцами руку Томаса.

— С кофе и пирогом или без них? — спросил Элиас.

— Без них.

— Семьдесят пять центов.

— Плати, сынок, и пошли со мной и без фокусов. — Он обычно производил чуть больше двадцати арестов в год и теперь очень старался наверстать упущенное.

— О'кей, о'кей, иду, — сказал Томас. Он выложил на стойку восемьдесят пять центов. — Но, ради Христа, не выворачивай мне руку!

Кунц быстро вывел его из вагона-ресторана. У шоссе с незаглушенным мотором стоял патрульный полицейский автомобиль, за рулем сидел напарник Джо, Пит Спинелли.

— Пит, — обратился к нему Томас, — скажи Джо, чтобы он отпустил меня.

— Заткнись, парень, — грубо оборвал его Спинелли.

Кунц затолкал Тома внутрь, на заднее сиденье, сел рядом, и патрульная машина рванула с места.

— Против тебя выдвинуто обвинение за преступление, преследуемое законом, — изнасилование, — сообщил сержант Хорват. — Обвинение выдвинуто под присягой. Я поставлю в известность твоего дядю. Он может нанять тебе адвоката. Уведите его, ребята! — приказал он Кунцу и Спинелли, державшим Тома за руки с обеих сторон. Они поволокли его в камеру. Томас посмотрел на часы. Двадцать минут третьего. Судя по всему, миссис Дорнфельд сегодня обойдется без него.

В камере был еще один заключенный — худощавый, оборванный мужчина лет пятидесяти. Он явно не брился с неделю. Его арестовали за браконьерство. Он хотел убить лося.

— Меня сажают за это вот уже двадцать третий раз, — объяснил он Томасу.

Гарольд Джордах нервно ходил взад и вперед по перрону. Именно сегодня, как назло, поезд опаздывал. Его мучила изжога, и он с тревогой то и дело поглаживал себя по животу. Когда с ним происходит несчастье, это немедленно сказывается на работе желудка. С двух тридцати вчерашнего дня, когда ему позвонил сержант Хорват из местной тюрьмы, его преследовали неприятности. Ночью он не сомкнул глаз. Эльза рыдала всю ночь напролет, а между приступами, заикаясь, говорила, что теперь вся их семья опозорена навеки, что теперь она не посмеет показать и носа в городе, и каким же он был дураком — позволил этому дикому зверю поселиться в их доме! Вообще-то Эльза права, это нужно признать, — он и в самом деле был идиотом, но что он мог поделать со своим сердцем, оно у него доброе!..