Кэтрин Борн - Обрести надежду

Конечно, он наверняка не буквально говорил, что вырвет шнур из розетки, а, наверное, получит соответствующее разрешение суда, и все-таки от этих слов Грейс сделалось неуютно на душе — уж слишком часто Лэвендер оставался один в палате Мэтта. В свое время, когда неизлечимо болел Гэри, Грейс тоже была в такой ситуации и хорошо понимала озабоченность Лэвендера. Было неясно другое — чего он хочет от нее.

Однако Лэвендер тут же объяснил:

— Может быть, вы поговорите с Уэйдом и объясните ему, что он не имеет права не считаться с пожеланиями самого Мэтта? Люди обычно прислушиваются к мнению медсестер.

— Вы меня извините, но я не могу вмешиваться не в свое дело, — сказала Грейс.

Но Лэвендер ее словно не слышал.

— Ведь он даже не знает Мэтта! Он, считай, устранился из жизни сына с тех пор, как переехал в Лос-Анджелес, а теперь вот приперся сюда и думает, что может здесь распоряжаться! А потом он захочет получить контроль над всем бизнесом — над трудом всей моей жизни, над всем, что я создал собственным потом и кровью!

— Мне нужно идти, — сказала Грейс холодным учтивым тоном. — А если вы хотите обсудить что-то с мистером Коннером, лучше делайте это вне стен больничной палаты.

Грейс повернулась и зашагала прочь, а Лэвендер крикнул ей вдогонку:

— Ну интересно, а кто спас Мэтта на краю обрыва, когда его первая картина с треском провалилась? Кто ограждает его от всех этих акул? Кто, как верный пес, стоит на страже его интересов?!

Грейс уже вышла из буфета, а за спиной все еще бушевал возмущенный Лэвендер, толкавший пламенную речь. Грейс только подумала: если Лэвендер ограждает Мэтта от акул, то кто тогда оградит Мэтта от самого Лэвендера? И неужели Лэвендер искренне думает, что Уэйд попытается получить контроль над киноимперией Мэтта Коннера? Вот уж точно настоящая проблема, и Грейс ни в коем случае не должна допустить, чтобы она выплеснулась в палате больного Мэтта. В конечном счете, видимо, ей придется встать на защиту пациента. Так она решила.

Голодная, она спустилась на лифте на первый этаж и… сделала то, чего не делала со времен, когда Гэри еще был жив, — вышла на улицу и отправилась в ресторан «Аркадия». Она не бывала в «Аркадии» с того дня, когда Гэри пригласил ее туда. В тот день он пришел к ней на работу в обеденный перерыв и, к ее величайшему изумлению, протянул коробочку с бриллиантовым кольцом — кольцом его покойной бабушки. В этом кольце он поменял золото на серебро, чтобы угодить Грейс, и для Грейс оно было и до сих пор остается самым красивым кольцом на свете. Изящное и в то же время скромное — в самый раз для женщины. Оно хранилось у нее в верхнем ящике тумбочки возле постели.

Все эти годы Грейс сторонилась этого ресторана, но не по каким-то эмоциональным причинам, а просто потому, что кормили там не лучше, чем в больничной столовке. Единственное, что неизменно обеспечивала «Аркадия», — это крепкий национальный дух, поскольку это был старый бизнес, уже миллион лет возглавляемый одной и той же греческой семьей. Два ряда кабинок с желто-зелеными виниловыми перегородками и длинная стойка с красными крутящимися табуретами, на которых в этот час суток обычно сидели какие-нибудь одинокие седеющие посетители, работники из больничного персонала, копы и всякого рода служащие, сменившиеся с дежурства. Скудное ночное освещение навеяло на Грейс воспоминания — как Гэри взял им одно на двоих клубничное пирожное с шоколадной глазурью. Они покормили им друг друга с ложечки, а через несколько дней пошли в мэрию, взяв в свидетели брата Гэри Боба. Потом втроем они отправились на Бруклинский мост фотографироваться и пить шампанское.

Обливаясь потом, Грейс распахнула дверь ресторана, и ее обдало свежим холодненьким воздухом из кондиционера. Взгляд ее машинально скользнул в сторону дальней кабинки, где они с Гэри сидели тогда, и она порадовалась, что столик был пуст. Потом она обвела глазами весь зал и прямо-таки обмерла, когда за третьим от двери столиком увидела сидевших к ней лицом Черри и Рика — они весело хохотали и непринужденно болтали. Рик с аппетитом уминал мясной пирог, а Черри, обхватив его руками за шею, шептала ему в ухо, как пятнадцатилетняя девчонка. Если Рик и был недоволен подростковым поведением Черри, то хорошо это скрывал.

Видимо, Грейс, сама того не осознавая, довольно долго смотрела на них — настолько долго, что Черри успела ее заметить. Грейс вся обмерла при мысли о том, что ее поймали за подглядыванием. Но сама Черри, похоже, этого не заметила; в глазах ее была радость, когда она увидела подругу.