Барбара Абель - Невинность палачей

– Вы лжете! – окончательно потеряв терпение, Гийом тоже срывается на крик. – Я понятия не имею, как вы будете выпутываться из этого дерьма, и, откровенно говоря, это не моя проблема. Что вы хотите, чтоб я сделал? Рассказал фликам, что тот треклятый парень в маске выстрелил себе в спину? Вы в своем уме? Неужели вы думаете, что все, сколько нас тут есть, готовы врать полиции ради того, чтобы ваш сын избежал ответственности? Мне очень жаль, что он не умеет подавлять свои порывы, и в целом он наверняка славный парень, но у нас тут не шутки! У меня в магазине – два трупа, и если я не позвоню прямо сейчас управляющему, то утром в понедельник мне прямая дорога в Центр занятости! А мне это сейчас совершенно ни к чему. Так что будьте добры меня развязать и дайте пройти!

– Покажи ей что почем! – иронично подзадоривает кассира Жермен Дэтти. – Жаль только, что пять минут назад, с тем типом, ты был не такой храбрый!

Ее реплика заставляет всех замолчать. Даже Леа Фронсак перестает судорожно рыдать.

Алин на протяжении несколько секунд не сводит глаз с кассира. Конечно, он прав: рассчитывать на поддержку стольких свидетелей, о существовании которых до сегодняшнего утра она даже не догадывалась, немыслимо. И нет шансов привлечь их на свою сторону. Тео совершил непоправимое. И вдобавок ко всему угрожал пистолетом заложнице, хотя предполагалось, что он пришел их всех защитить. От этих людей снисходительности она не дождется. Битва проиграна заранее.

А она еще думала, что имеет выбор…

– Хорошо, – соглашается она с болью в сердце. – Подождите, сейчас я найду, чем разрезать веревки.

Гийом вздыхает с облегчением. Вся эта кутерьма успела смертельно ему надоесть.

– В ящике кассы есть ножницы, – не без раздражения говорит он.

Алин направляется к кассе.

– Как ее открыть? – спрашивает она, оказавшись на месте.

– Не в выдвижном ящичке кассы, а в другом – том, который снизу.

Когда женщина возвращается, Гийом поворачивается спиной, чтобы она могла разрезать веревку, стягивающую ему запястья.

Но ощущает отнюдь не прикосновение ножниц. Дуло пистолета упирается ему между лопаток.

– Мне очень жаль, кассир, но ты не оставил мне выбора. А теперь возвращайся к остальным, если не хочешь сам стать покойником – третьим за день!

Изумление заглушает страх. Ненадолго, всего на несколько секунд, искаженных оцепенением, застывших в сомнении. Так поцарапанная виниловая пластинка выдает раз за разом один отрывок – бессвязный фрагмент куплета, без начала и конца. Фрагмент адской, сводящей с ума литании.

Он навевает мысли о возвратно-поступательном движении – беспрерывном, вечном.

Порочном круге, который вас засасывает…

– Вы же это не всерьез? – восклицает рецепционистка Софи Шене и смотрит на Алин ошарашенно.

– Похоже, что я шучу?

Эта фраза порождает в сознании Леа Фронсак бурю. Уверенность, внезапную и жестокую, что это никогда не закончится. Мучительную очевидность, что нужно действовать самой. В голове пульсирует картинка: у нее в руках – собственное сердце, и она сжимает его, выкручивает, чтобы выдавить страдание по каплям… Из сердечной мышцы вдруг вырывается дымок, черный как сажа, и начинает стекать грязными завитками меж пальцев, въедаясь в кожу.

И тут воображение «меняет пластинку».

Мультик закончился. На телеэкране идут финальные титры, разбавленные самыми забавными эпизодами из мультфильма, и все это – на фоне веселой и громкой музыки, потому что все в этом мире добры и жизнь прекрасна. Эмиль один в квартире. Он перебегает из комнаты в комнату и уговаривает себя, что мамочка играет с ним в прятки, вот сейчас она выглянет из-за двери или из-за шкафа… Но никто не отвечает на зов. Мальчик смотрит по сторонам, и пространство комнаты начинает давить на него, неподвижность всего вокруг пугает, а звуковая заставка главного меню DVD-диска, повторяющаяся снова и снова, звучит все противнее… Эмиль зовет, и его голосок рикошетом отскакивает от стен, резонирует у него в голове, и тогда он зовет опять, потому что крик заглушает эхо страхов… Скоро из глаз уже текут слезы, однако он не сразу это осознает. Маленькое тельце мальчика вздрагивает от ударов сердца, которое скорее барахтается, чем бьется, сдавленное ужасом и непониманием, как тисками.

Мама?

Это «Мама?»… Леа Фронсак его слышит. Оно раздирает барабанные перепонки, вырывает кишки, перебивает дыхание. Ее дитя страдает, ее дитя дрожит, зовет свою маму, страшится всего, что его окружает, жалуется без конца, задает вопросы в пустоту… Чувство вины, как нож гильотины, обрушивается на нее, и поделом: она – единственная, кто виноват в том, что сыну плохо. Мама. Мама.