Кэти Гольке - Спасая Амели

Он все прочел, но переварить полученную информацию оказалось непросто. Журналист был уверен, что Рейчел не знала многого об отце, как не знала и о роли, которую сыграла приемная мать в ее воспитании. Что уж говорить о настоящей семье Рейчел.

«Это настоящая сенсация! И не только история Рейчел. В каждом личном деле проглядывает истинное лицо чудовищ, которые манипулируют судьбами людей. Но могу ли я это напечатать? И если напечатаю, как это отразится на несчастных? – Джейсон глубоко вздохнул, потер переносицу. – В любое другое время, в любом другом месте это стало бы разгромным материалом – поставило бы плохих людей на колени. Но опубликовать это здесь и сейчас … все равно что подписать несчастным смертный приговор … И себе тоже. Не один журналист уже забил тревогу и исчез. Мне нужна идея … нужна идея!»

Джейсон сложил снимки, спрятал их в конверт. Потом положил негативы в отдельный конверт поменьше и прилепил его липкой лентой ко дну верхнего выдвижного ящика справа. Выключил свет – в темноте лучше думалось.

«Пришло время, мисс Крамер, перестать волноваться об отце-ученом – он того не стоит. Совершенно очевидно, что вы были для него лишь подопытным кроликом. Ужасно то, что, с ним или без него, добрые немецкие врачи взялись за дело.

Взялись за дело.

Но если я расскажу вам правду, если покажу эти документы, усидите ли вы на месте? А если нет? Если броситесь в Обераммергау, чтобы встретиться со своей давно потерянной семьей? Накличете беду на них – а в конечном счете и на Амели, и на меня, на всех тех, кто помогал вас прятать».

Джейсон прикрыл глаза. Он и сам только что ступил на опасную дорогу…

Длинный день уже близился к вечеру, когда курат Бауэр остановился у дверей класса, чтобы послушать, как поют дети после уроков на занятиях хора. Фрау Гартман знала какой-то секрет: ей было известно, как сделать так, чтобы детские голоса гармонично слились и звучали, как хор ангелов.

Курат даже не удосужился принести себе стул из другого кабинета. Он просто присел на корточки, прислонившись спиной и затылком к прохладной штукатурке. Закрыл глаза и позволил хору голосов унести его в небеса, подальше от бед и тревог прихожан.

– Курат, – окликнул его кто-то шепотом.

Священник вздрогнул – шепот казался таким близким, что дыхание щекотало его волосы. Но курат Бауэр не открывал глаз. Он узнал этот голос.

– А почему ты не на уроке, Генрих? Фрау Гартман уже начала занятие.

– Знаю, – прошептал Генрих.

Курат продолжал сидеть с закрытыми глазами, но почувствовал, как мальчишка опустился рядом с ним на пол.

– Я должен покаяться. – Генрих продолжал шептать, но в его голосе слышалась решимость.

Курат Бауэр открыл глаза.

– Покаяться? Но ты еще ни разу не был у исповеди. И не будешь исповедоваться, пока в следующем году не пройдешь конфирмацию.

– Но, отче, я согрешил…

– Не сомневаюсь. – Курат Бауэр впервые улыбнулся.

– Я не отдам его назад, – заявил Генрих.

– Свой грех?

– Нет, младенца.

– Кого? – Курат Бауэр окончательно очнулся и насторожился.

– Младенца Иисуса… я не отдам его назад.

– Ты имеешь в виду фигурку, которую вырезал герр Гартман для сценки «Рождество Христово»? – За последние полгода курат отобрал у него фигурок младенца Иисуса больше, чем у всех своих прихожан вместе взятых за все годы своей службы.

– Да, курат… красть – это грех. И я понимаю, что брать чужое – неправильно.

– Да, неправильно. А еще более грешно красть младенца Иисуса, Генрих. Фрау Гартман так добра к тебе. Почему ты воруешь у Гартманов?

– Потому что герр Гартман лучший мастер резьбы по дереву. И благодаря улыбке… у него очень красивый рот.

– У герра Гартмана? – Курат Бауэр был согласен, что у Фридриха Гартмана теплая улыбка, и улыбается он часто, но какое отношение это имело к краже его работ?

– Нет, у младенца Иисуса. – Генрих всплеснул руками, как будто терпеливо что-то объяснял ребенку.

– Не думаю, что ты сможешь убедить себя в том, будто твои кражи вызывают улыбку у Господа нашего Иисуса, Генрих.

У курата Бауэра разболелась голова. Утром выслушивать просьбы и помогать голодающим семьям, обреченным жить неизвестно где, неизвестно за что, а ближе к вечеру – вникать в откровения драчливого маленького воришки. Даже святому этого не вынести, что уж говорить о таком грешнике, как он. Курату хотелось отодрать мальчишку ремнем.