Джозеф Ганьеми - Инамората

Дойдя до перекрестка Двадцатой улицы и Спрюс-стрит, я с удивлением обнаружил, что переулок перед домом Кроули пуст, а журналисты исчезли. Что бы это означало? Но тут я увидел, как по ступеням крыльца торопливо поднимается репортер, минуту спустя парадная дверь отворилась, и его пустили внутрь. У меня упало сердце. С опаской последовал я по его стопам, и вскоре мне стало ясно, в чем заключалась новая стратегия Кроули по общению с прессой.

В нижнюю гостиную набилась добрая дюжина репортеров, среди которых я узнал уже знакомую мне по утренней встрече троицу — Ливой подмигнул мне, — но к ним прибавились новые типы из иногородних газет и радиостанций. Миссис Грайс подавала всем кофе в лучших фарфоровых чашках Мины, а Пайк тем временем расхаживал с бутылкой отличного хозяйского бренди.

Завидев меня на пороге, Кроули воскликнул:

— Ага, вот и он!

Прежде чем я успел отозвать его в сторону и поинтересоваться, насколько разумно было устраивать импровизированную пресс-конференцию, Кроули громогласно возвестил:

— Джентльмены, позвольте мне представить вам мистера Мартина Финча, председателя экспертного комитета «Сайентифик американ».

— Но я не председатель…

— Этот Финч пишется так же, как птица? — поинтересовался кто-то, и не успел я опомниться, как уже диктовал по буквам свое имя и объяснял, чем я занимаюсь в Гарвардском университете. Мне казалось, что я нахожусь в несущемся вперед поезде и надо немедленно нажать на тормоза, иначе мы сойдем с рельсов и угодим в информационную катастрофу.

— Джентльмены, пожалуйста, — произнес я, призывая к тишине. — Я не имею права давать какие-либо комментарии по поводу данного исследования до его окончания. Результаты нашей работы сначала будут опубликованы в «Сайентифик американ». Так что в настоящий момент я вынужден настаивать на том, чтобы вы отказались от оглашения наших имен в печати. А также призываю вас уважать личный покой доктора Кроули и его жены…

— Все в порядке, Финч, — сказал Кроули, появляясь рядом со мной. Он держался словно политик, выступающий перед публикой. — Нам нечего стыдиться! У моей жены особый, очень редкий дар — и пусть все об этом знают!

— Но вашим пациентам это может прийтись не по нраву, — напомнил я ему вполголоса.

— Тогда пусть валят ко всем чертям!

Газетчики рассмеялись и подняли вверх кофейные чашки, салютуя словам Кроули. Тут в дело вмешался мой старый знакомец Ливой:

— Ладно, приятель, но все же парочку слов для печати. Может, подскажешь, в какую сторону склоняются члены вашего комитета?

Я почувствовал на себе взгляд Кроули и догадался, что ответ на этот вопрос интересует его не меньше, чем газетную братию.

— Члены комитета не сомневаются, — начал я осторожно, — что Марджори — необыкновенная женщина.

Репортеры склонили головы и зацарапали карандашами в своих блокнотах. Все, кроме Ливоя. Пока его коллеги спешили записать мое заявление, он продолжал смотреть на меня хитрым взглядом старого крокодила.

— Вы довольны своим пребыванием в Квакер-сити?

— Да, оно очень приятное.

— Вы остановились в отеле «Бельвю»?

— Большинство членов комитета поселилось там.

Ливой изобразил удивление:

— Но не вы?

— Нет, — ответил я, пытаясь догадаться, куда гнет эта газетная ищейка. К этому времени несколько газетчиков уже оторвались от своих записей, и я обратился к ним: — Когда я прибыл, в «Бельвю» не оказалось свободных номеров, и доктор Кроули и его жена любезно пригласили меня стать их гостем.

— А разве это не конфликт интересов?

— В чем именно?

— Но вы пользуетесь их гостеприимством.

— Вам виднее — в данный момент вы пьете их бренди.

Ливой одарил меня широкой зубастой улыбкой и поднял свой бокал. «А этот парень опасен», — подумал я.

К счастью, я был избавлен от продолжения перекрестного допроса, поскольку один из радиожурналистов выкрикнул:

— А можем мы поговорить с самой Марджори?

— Она очень стесняется, — сказал Кроули, — но я посмотрю. Вдруг она согласится на несколько минут спуститься вниз…

— Боюсь, это невозможно, джентльмены, — вмешался я.

Схватив Кроули за руку, я решительно прошептал:

— Если вы не против, я хотел бы поговорить с вами наедине, доктор.

Я вывел его из комнаты в коридор, подальше от ушей газетчиков.

— Я понимаю, вам кажется, что нечего скрывать, — начал я, — но полагаю, что это не очень удачная идея.

— Вы преувеличиваете, — возразил Кроули, явно торопясь вернуться в гостиную. «Ты ведь любишь публику, верно, Кроули? — вспомнил я слова Уолтера, сказанные несколько вечеров назад. — Тебя хлебом не корми, дай перед кем-нибудь покрасоваться!»