Григорий Канович - Местечковый романс

— Ну? Ты уже за меня спросила. Отвечай!

— Мама, слава Богу, не сдается. Сидит в фартуке покойного и стучит весь день молотком. Когда я прихожу, Роха всегда показывает мне кошелёк и при мне пересчитывает, сколько заработала за месяц. Говорит, не меньше, чем её Довид!

— Мама только по роковой ошибке родилась женщиной, — сказал её сын.

— А ты мужчиной! — выпалила Хенка и прикусила язык. — Не сердись, не сердись! Ты мужчина, настоящий мужчина! Только, ради Бога, наберись терпения и выслушай меня. Хочу с тобой поделиться не очень приятной для меня новостью. Объявился блудный сын Коганов Перец.

— Приехал из Аргентины?

— Ладно если бы приехал! Письмо прислал месяц назад. Хочет забрать Нехаму и Рувима к себе. Совесть, видишь ли, вдруг проснулась. Нечего, мол, им оставаться в этой унылой Литве, где они могут умереть скорее от одиночества, чем от болезней. А что, упаси Господь, касается смерти, то и там, в Буэнос-Айресе, не про них будь сказано, как и во всех больших городах на свете, имеется еврейское кладбище.

— Так и написал?

— Не совсем так, но примерно.

— И что на это Нехама и Рувим?

— Рувим говорит, что никуда они не поедут. Отъездились. Зачем им этот Буэнос-Айрес? Чужие лица, чужой язык. Пожизненный домашний арест. Или, как вторит ему Нехама, две старые онемевшие канарейки в клетке.

— Неглупые люди.

— Люди неглупые, но может случиться так, что этот летун Перец их всё-таки уговорит, и я потеряю работу.

— Я тебя к себе на работу приму. Получишь у меня жалованье не хуже, чем у твоих Коганов, — сказал отец, стараясь улыбкой развеять грустное настроение мамы.

— Ты всё шуточки шутишь! А я серьёзно говорю. Пока можно не волноваться. Старики Коганы против переезда. В Аргентине, как считает Рувим, они умрут гораздо раньше, чем в Йонаве. Послушаешь старика, и сердце сжимается… «Тут, Хенка, — говорит Рувим, — только высунешь седую голову из окна и сразу видишь свою молодость, видишь стройную, черноволосую Нехаму в платье в горошек и в туфельках на высоких каблуках; слышишь, как она ими цокает по щербатому тротуару навстречу мне, ретивому жеребчику. На родине всё вокруг дышит жизнью, а на чужбине смертью, там даже от запоздалой любви разлученных с тобой детей и родственников веет панихидой».

— Переца сейчас никто из Аргентины в Литву не пустит, — выслушав её рассказ, сказал отец. — И Айзик со своей Сарой слово не сдержат — при всём желании на лето к нам из Парижа не приедут. Все границы с другими странами наглухо закрыты.

— Почему?

— Это надо не у меня спрашивать. Появится твой брат — он тебе всё подробно и пламенно объяснит, почему журавль или заяц могут свободно пересечь границу, а мы с тобой не можем. Вообще-то можем, но только во сне.

Мама постеснялась признаться, что во сне она уже побывала в залитом огнями Париже.

Только она собралась уйти на работу, как к нам примчалась круглолицая, похожая скорее на русскую девушку, чем на еврейку, тётушка Песя, которой добродушный увалень Василий Каменев, командир Красной армии с двумя ромбами в петлицах, предложил руку и сердце. Примчалась и, запыхавшись, не переводя дыхания, с порога закричала:

— Шмулик вернулся!

— Наконец-то! — обрадовался отец.

— Какой он, если бы вы только видели, худющий! И постриженный наголо, и строгий, как полицейский, — вдохновенно тараторила счастливая Песя.

— А что он сейчас делает? — спросила старшая сестра у младшей. — Почему никому не показывается?

— Отсыпается. Спит и спит, как сурок. Три года, говорит, я спал на ненормальной кровати — на нарах, голову клал на ненормальную подушку в рваной наволочке, накрывался ненормальным жиденьким одеялом, — Песя трещала, как горящая берёзовая чурка в печи.

— А к матери на кладбище Шмулик уже сходил? — спросила мама.

— Выспится, говорит, и сразу сходит. Мать на него не обидится. Мертвые, говорит, умеют, как никто на свете, долго ждать, — тётушка Песя стыдливо одёрнула короткое цветастое платье и, с опаской глянув на обескураженного Шлеймке, продолжила: — Я ему и про смерть реб Довида рассказала…

— Правильно сделала. А у тебя-то самой как дела? — поинтересовался отец. — Когда на свадьбу пригласишь?

— Пока не знаю. Теперь к раввину не пойдёшь, и ксёндз Вайткус, хотя и добрый, говорят, человек, благословения не даст, пошлёт к попу. А попа в Ионаве нет. Да и нельзя всё это Василию…