Далия Софер - Сентябри Шираза

Хоть в кузове и темно, Исаак чувствует, что все взгляды устремлены на него. Он, как и в тюрьме, снова на особом положении. Ну почему, думает он, почему богатство всегда сопряжено с чувством если не стыда, то вины? Взять, к примеру, его: разве он не работал, не щадя себя, разве не богатство спасло ему жизнь? Разве не богатство обеспечило благополучие его семье, да и сейчас благодаря богатству его жена и дочь, единственные из всей группы, не теснятся в кузове, а сидят в кабине? Так почему же людей благополучных так не любят? Или благополучие неотъемлемо от себялюбия? Но разве он, Исаак Амин, себялюбец?

Фургон трясется, из-под колес летят камни, стучат по борту машины. Ночь холодная, машина мчит так быстро, что ветер пронизывает до костей. Время от времени беременная — из-за большого живота ей трудно сидеть в одном положении — толкает его ногой, но, похоже, сама этого не замечает. Исаак не отодвигается, маленькая ножка с золотым браслетом пробуждает в нем, как он считает, отцовские чувства, но не исключено, что чувства эти вовсе не отцовские.

Фургон останавливается. Им велят высаживаться и идти к каменному дому на холме. В доме на полу уже расположились несколько человек, они наливают в свои тарелки похлебку из риса с картофелем. Тут же и те контрабандисты из Тегерана.

— Амин-ага! Значит, добрались. Отлично! — говорит контрабандист помоложе, поднимаясь и вытирая рот.

— Мансур-ага, что все это значит?

— Надо перекусить перед переходом. Садитесь, ешьте.

— Что значит «ешьте»? Я готов идти дальше.

— А то и значит — нам предстоит переход через горы в три ночи, да еще в жуткую стужу, так что не ерепеньтесь. Это вам не пикник, уж поверьте мне. Надо подкрепиться, иначе вам не дойти.

Исаак оглядывает своих попутчиков: беременная женщина, трое юношей, круглолицых, с темными, задумчивыми глазами — наверняка братья, несколько мужчин среднего возраста, мужчина постарше в фетровой шляпе, тихий парнишка лет шестнадцати-семнадцати, Исааку он напоминает Рамина, и его ровесник — с сильной проседью, в белом костюме. Исаак подсаживается к нему.

Тот передает Исааку тарелку из рядом стоящей стопки.

— Вы в первый раз? — говорит он.

— В первый. И, надеюсь, в последний, — отвечает Исаак — вопрос его ошеломил.

— Хорошо, что в вас жива надежда. Но никогда ничего нельзя знать наверняка. Я вот, к примеру, здесь уже в третий раз.

— Вы два раза попадались? И тем не менее, снова здесь? Вашей решимости можно только позавидовать.

— Это не решимость, это отчаяние.

— Что было, когда вас ловили?

— Откупался деньгами. Деньгами отца, спасибо ему.

Мужчина худощав, строен, у него сложение аристократа и лицо поэта; в нем чувствуется склонность к иронии, но, по-видимому, сейчас ему не до иронии. Белый костюм не годится для маскировки, он вполне может его выдать, думает Исаак. Он явно считает себя трагической фигурой, а это чревато опасностью не только для него.

Всех отправляют в рощицу справить нужду, и они высыпают на улицу, как школьники, по двое — по трое. Фарназ, Ширин и беременная женщина направляются к рощице вместе. Исаак идет в паре с мужчиной в белом. Две тугие струи мочи буравят землю.

— Как думаете, почему вы оба раза попадались? — говорит Исаак, из головы у него не идет белый костюм.

— Бывают люди, которым не везет с рождения. Может, я из них. Все, к чему я ни прикоснусь, идет прахом. Отцовские деньги я промотал. Учился музыке в лучших заведениях Европы, а пианист из меня вышел заурядный.

Повезло, что заурядный, думает Исаак. Вышел бы первоклассный, уже расстреляли бы.

— Теперь, когда музыка под запретом, — продолжает мужчина, — меня здесь вообще ничто не держит. Этот белый костюм остался у меня с тех пор, когда я играл на свадьбах. Я ношу его, чтобы не забывать о своих неудачах, чтобы в другой стране начать жизнь сначала. Как думаете, в моем возрасте смешно надеяться начать жизнь сначала?

Исаак не находит что ответить и переводит разговор. Когда они возвращаются, у дома уже стоят рядами лошади.

— Мансур-ага, вы ничего не говорили про лошадей, — говорит Фарназ.

— Говорил не говорил, какая разница, Фарназ-ханом. Не волнуйтесь — я приберег для вас самую смирную лошадь.

Исаак смотрит, как жену — она вконец расстроена — уводят и, бог весть почему, чувствует, что виноват перед ней. Он берет Ширин за руку и встает в очередь. Ему достается крупный, норовистый конь — он садится на него с дочерью. Конь бьет копытами, ходит кругами, но, в конце концов, покоряется судьбе.