Далия Софер - Сентябри Шираза

Мать Рамина и старшую дочь старика Мухаммада убили в одну и ту же ночь. Их имена появляются в газете в списке казненных, и к тому времени, как Исаака и других заключенных выводят на очередную прогулку — глотнуть положенную им раз в неделю порцию свежего воздуха, — новость разносится как холера в промозглом городе. Старик садится на землю и обхватывает костлявые колени, Рамин, скрестив руки на груди, прислоняется к стене, глаза у него остекленели. Вот так вот, думает Исаак, смерть объединила три поколения.

— В нашей стране правят выродки, — говорит Хамид.

Исаак собирается с духом — не иначе как Реза сейчас начнет разглагольствовать: мол, в их стране всегда правили выродки. Но Реза молчит. Все здесь внимательны друг к другу, как на похоронах, и ведут себя подобающе.

— Если за ними нет никакой вины, они мученики, — говорит Реза. — В таком случае горевать не о чем.

Хамид буравит Резу глазами, но держит себя в руках.

— Мама никакая не мученица, она — коммунистка, — говорит Рамин. — И вообще, никаких мучеников нет. — Обращаясь к старику, он говорит: — Мухаммад-ага, не убивайтесь. Как только выберемся отсюда, мы им отплатим за все.

Старик не поднимает головы. Он долго молчит. Потом слышится его убитый голос:

— Если ковер твоей удачи соткан из черных нитей, даже водам Замзама [38] Замзам — источник в Мекке, священный для мусульман. не отбелить его.

Мехди спит, правая его нога раздулась, большой палец полностью почернел. Кое-как обструганный деревянный башмак валяется на полу кверху подошвой. В камере невыносимая вонь. Исаак с трудом опускается на пол рядом с матрасом Мехди. Смотрит на Мехди — он осунулся, веки у него пожелтели, глаза запали. Исаак щупает лоб Мехди.

— Мехди-джан, ты спрашивал их насчет ноги?

— Да, спрашивал сегодня утром. В лазарете отказали.

Дверь открывается, охранник вталкивает Рамина в камеру с такой силой, что тот ничком падает на матрас.

— Осел, хочешь кончить как мать?

— Брат, Хосейн-ага сегодня дежурит? — спрашивает Исаак.

— Его смена позже. А что?

— Он советовал мне подумать над одним аятом из Корана; я хотел бы обсудить его с ним.

— Хосейн дежурит в ночную смену, — охранник подозрительно оглядывает Исаака. — Если придет в голову что-нибудь путное, поделись с этим недоумком. — Охранник показывает пальцем на Рамина и уходит.

Рамин щупает лицо — сильно ли он проехался но матрасу.

— Аят из Корана?

— Да нет, это я так. На самом деле я хочу попросить Хосейна помочь Мехди с ногой. На него вся надежда.

— А вы смекалистей меня, Амин-ага, — говорит Рамин. — Я бы не смог так соврать.

Исаак смотрит на Рамина — лицо у него, хоть он и немало пережил, все еще юное, карие глаза горят. А ведь они осиротили парня, думает Исаак.

Остаток дня он не встает с матраса — ожидает, когда откроется прорезь в двери. Как только Хосейн просунет в нее тусклый металлический поднос, он попросит его помочь Мехди. Исааку кажется, что тот способен на сострадание. В отличие от других охранников, в нем при всей его суровости видна добрая душа: так Хосейн в первый день заключения принес ему аспирин, так он предупредил заключенных о том, что казни участились. Может, он обрушил на них эту новость без предупреждения, но он не угрожал им, как остальные охранники, а хотел предостеречь.

Исаак наблюдает за игрой света и тени за окном. Но вот наконец наступают сумерки — унылый итог очередного дня. В этот день старик потерял дочь, Рамин — мать, а Мехди потеряет ногу. Ну а сам он что потерял сегодня? Вернее, что еще он может потерять? Исаак понимает, что теперь должен думать о жене и детях, никак не связывая их судьбу со своей, а просто любить их и желать им счастья. Потерять их он не может, их у него и так уже отобрали.

Прорезь в двери открывается. Из коридора на пол падает желтый прямоугольник света, в прорезь просовывается поднос.

Исаак хватает поднос, ставит на пол, вглядывается в прорезь. Сквозь прорезь на него смотрят серые глаза Хосейна.

— Брат Хосейн?

— Ну?

— Брат, Мехди умрет, если его ногу не лечить. Может, они и скажут: ну и что с того? — но его смерть должна быть только следствием его преступления, а не болезни.

— Тебе бы о себе подумать, а не о чужих болезнях.

— Брат, даже я в моем жалком положении не могу спокойно смотреть, как на моих глазах умирает человек. Пожалуйста, помогите ему!

— Попробую. — Некоторое время охранник смотрит в глаза Исааку, затем с лязгом опускает металлическую задвижку.