Далия Софер - Сентябри Шираза

Ширин представляет, как трупы сбрасывают в мусоропровод, и ее охватывает ужас.

— Он так и сказал?

— Ну да. Только, пожалуйста, никому ни слова. Мне не следовало тебе такое рассказывать. Я просто поверить не могу, что отец пойдет на такое. Ну как мне допрашивать девочек?

Ширин гадает — станет ли она первой. Голова у нее кружится, она хватается за перила.

— Хорошо, хоть тебя не придется допрашивать, — говорит Лейла. — Родители думают, что раз твой отец в тюрьме, тебе незачем брать папки. К тому же ты такая болезненная, слабенькая… Мама тоже думает, что это Элахе. «Мне эта девочка никогда не нравилась» — так она сказала отцу. Странно, мне-то казалось, что, когда мы играли в музыкальные стулья, мама подыграла Элахе.

— А если Элахе станет запираться?

— Конечно, станет. Любой на ее месте стал бы. Мне велено смотреть, как девочки поведут себя. Отец научил меня кое-каким приемам.

— И каким же?

— Ну, скажем, если человек отводит взгляд — значит, обманывает. Или если он сжимает руки, постукивает ногой…

Ширин запоминает: Не отводить глаза. Не сжимать руки, не постукивать ногой…

— Слушай, я тебя никогда не спрашивала, — говорит Лейла. — Ты знаешь, за что твоего отца посадили в тюрьму?

— Нет.

— Он ведь не работал на САВАК, правда?

— Что такое САВАК?

— Тайная полиция шаха. Отец вечно говорит о них. Говорит, они пытали и убивали тысячи тысяч людей.

— Нет, мой отец там не работал.

— Откуда тебе знать? О такой работе не рассказывали даже родным. Тайная полиция она и есть тайная. Знаешь, Ширин, я вот что поняла: люди всегда говорят одно, а делают другое. Взять хотя бы моего отца. Твердит, что спиртное запрещено, а сам пьет. Или маму. Говорит, Элахе ей не нравится, а сама подыграла ей…

«Или меня, — думает Ширин. — Говорю, что не брала папки, а на самом деле взяла».

Поздно вечером, уже лежа в кровати, Ширин думает об отце. Если о папках станет известно, отца наверняка убьют. Маму тоже могут посадить в тюрьму.

С чего она решила, будто ей это сойдет с рук? Ширин смотрит на луну — яркий крут висит в небе совсем низко. Интересно, видит ли отец луну из окна камеры?

Ну и дура же я, думает Ширин. Мне девять лет. Доживу ли я до десяти, заслуживаю ли этого? У меня всего одна подруга, и ту я боюсь. Больше друзей у меня нет. Брата я не видела вот уже два года, даже начинаю забывать, как он выглядит. Да и лицо отца вспоминаю с трудом.

Она натягивает одеяло до подбородка, но озноб все равно не проходит.

Воздух в кухне только что не кипит — батареи пышут жаром, на сковороде скворчит лук. Окна запотели изнутри — пар застит город. Фарназ сидит на стуле, смотрит, как Хабибе орудует поварешкой.

— Как твоей маме, лучше? — спрашивает она.

— Спасибо, ханом, гораздо лучше. Врач говорит, у нее высокий сахар — надо есть поменьше сладкого. Ну да разве она послушается. Вот давеча на дне рождения племянника съела два куска торта зараз. — Хабибе забрасывает в горшок все равно как конфетти петрушку, помидоры, перец. — Но племянник, скажу я вам, растет красавцем. Вот увидите: еще немного — и прекрасный будет жених для Ширин.

Фарназ улыбается. Конечно же, Хабибе отлично понимает: такая девочка, как Ширин, не пойдет за сына сапожника. Года два назад Хабибе не посмела бы так шутить.

— А Мортаза тоже был на дне рождения? — интересуется Фарназ.

— Нет, он на семейные праздники не ходит. Считает, есть дела поважнее.

— Ну да, вроде мародерства, — бормочет Фарназ, прихлебывая чай.

— Что, что?

— Он не рассказал тебе, как за компанию с другими работниками разграбил контору Исаака?

— Что? — Хабибе ополаскивает руки, вытирает их об передник. — Мой Мортаза? — Она тычет себе в грудь пальцем.

— Да. Не знала, как тебе и сказать.

— Не может быть, ханом, это какая-то ошибка.

— Нет, не ошибка. Я там была. И все видела. Мортаза сказал, что они увозят имущество в надежное место, но я-то понимаю, в чем дело.

— Вот как? Понимаете? Почему вы всегда все понимаете? — взвивается Хабибе. — Отчего вы думаете, что вы все видите, как оно есть? А что, если вы что хотите, то и видите?

Фарназ смотрит на Хабибе, на ее неряшливо высветленные, прилизанные маслом волосы, на щербинку между передних зубов, на черную юбку, заляпанную несводимыми пятнами от соуса и моющих порошков. Она пытается представить, каково это быть Хабибе — так же выглядеть, так же пахнуть, так же неряшливо одеваться.