Ивайло Петров - Облава на волков

— Верить ли мне своим глазам? — воскликнула она, когда увидела Ивана у входа в театр.

От его лица, на котором видны были следы высохших слез, и от его влажного затуманенного взгляда веяло такой безутешной скорбью, что ее невозможно было скрыть, да он и не пытался это сделать. Прежде всего он спросил Дарью, знает ли она актрису по имени Геновева или Вева, и она тут же угадала причину его скорби, которая, впрочем, делала его таким милым и трогательным, что она просто не могла оставить его одного и пригласила к себе. Незадолго до этого она после многолетних скитаний вернулась наконец в родительский дом. Дом был старый и уютный, с широким, утопавшим в цветах двором и фруктовым садом; на каждом из двух этажей было по три комнаты. После ужина Дарья повела гостя прогуляться по городу, они прошлись по главной улице, посидели в кондитерской и вернулись к ней домой. По дороге он все рассказал ей, она выслушала его с сочувствием и уложила спать в одной из комнат, с тем чтобы наутро, отдохнув и успокоившись, он решил, что ему делать дальше. Наутро гость спросил у нее, где гостиница, в которой он хотел снять номер на несколько дней, но она сказала, что ни в коем случае не позволит ему идти в гостиницу и что, пока он в городе, он будет жить у них. Она предполагала, что он, поискав и не найдя свою Веву, уедет, но он, судя по всему, уезжать пе собирался. Днем он ходил по городу, писал стихи, читал книги и газеты или рисовал, а по вечерам, если был спектакль, посещал театр, куда Дарья устроила ему постоянный пропуск.

После спектаклей он ждал, когда Дарья разгримируется, она брала его под руку и они шли домой. Ужинали они всегда вдвоем, потому что родители Дарьи в это время уже спали. Отец ее был полуслеп и разбит параличом, мать — еще здорова и деятельна, но она слишком уставала с больным и хозяйственными заботами, так что у нее не было сил их дожидаться. После ужина они поднимались в Дарьину комнату и сидели там до полуночи. Если она не учила новую роль — при этом Иван служил ей партнером, — они читали стихи, играли в разные игры. Игры эти становились все более чувственными, пока однажды ночью Дарья не лишила его невинности. Это и в самом деле было лишением невинности, потому что, хотя Иван тянулся к ней и волновался от ее близости, при всяком случайном прикосновении он испуганно отшатывался, и эта нерешительность была вызвана травмой эротического характера. Его воля была скована неотступными мыслями об одной-единственной женщине в такой степени, что он не в состоянии был предпринять что бы то ни было, чтобы освободиться от этих мыслей. Дарья знала из опыта и наблюдений, что целомудренные девятнадцатилетние юноши влюбляются платонически «на всю жизнь», а в то же время мучаются загадками женской плоти и стыдятся этого чувства, опошляющего их самые чистые сердечные порывы; стоит им, однако, познать женщину, они как-то сразу взрослеют и становятся более благоразумными. Дарья освободила своего юного друга от этой извечной и мучительной загадки, разумеется, не из педагогических соображений, а под напором долго сдерживаемой страсти, освобождая тем самым и собственную волю, так как и она, застенчивая и «дикая» с мужчинами, пытавшимися за ней ухаживать, была травмирована своим ненормальным семейным положением.

Позже Ивану еще предстояло осознать ту истину, что, когда мы воспеваем нашу пламенную, чистую и неповторимую любовь как самый возвышенный дар небес, мы воспеваем, в сущности, и боготворим свое чувственное влечение к противоположному полу. Но пока он, разумеется, этого не знал и жил по законам другой, столь же древней и бесспорной истины, которая гласит, что молодость — это время плоти. Таким образом, он не успел оглянуться, как его любовь к Веве, воспетая в стихах и облагороженная страданием, превратилась в какое-то смутное сновидение и исчезла, переродившись в любовь к Дарье. Возмужание — сложный и мучительный процесс, как всякий переход из одного состояния в другое, сопровождаемый не только стремлением узнать тайну женской плоти, но и стыдом, страхом и сомнениями, мощными взрывами дерзновения и спадами, унынием и смертельным отчаянием. Несколько месяцев жизни Ивана Шибилева ухнули в бездну изнурительной вакханалии, и когда он все-таки опомнился и пришел в себя, он действительно почувствовал себя взрослым и стал благоразумнее, насколько мог быть благоразумным человек его склада. Между тем Дарья ввела его в театральную среду и, как и всюду, Иван быстро завоевал общие симпатии, в том числе и симпатию одного гастролирующего режиссера. Этот режиссер, он же директор Плевенского областного театра, поставил за один сезон пять пьес с составом из четырнадцати человек, в большинстве своем местными любителями. Как видно по воспоминаниям актеров того времени, скороспелые постановки (случалось, что премьеру готовили два или три дня) были обычным явлением в некоторых провинциальных труппах, что выдавало их любительский характер, а иной раз свидетельствовало и об их недобросовестности. Причины этого явления — прежде всего материальные, поскольку тогдашние провинциальные театры не получали вообще или получали очень маленькие субсидии от государственных и общественных институтов. Чтобы обеспечить себе сколько-нибудь приличный доход, театральные труппы давали за сезон по двести и больше представлений в десятках городов и сел. При этих условиях заядлым любителям нетрудно было включиться в труппу, и уж совсем просто это было Ивану Шибилеву, запоминавшему роли с первого прочтения и имевшему уже некоторый сценический опыт. Он с большим успехом сыграл в трех пьесах три роли и, может быть, остался бы в этом театре надолго, если бы откуда ни возьмись не появился супруг Дарьи.