Ивайло Петров - Облава на волков

У Джелебовых постоянно квартировали учительницы. Они приезжали на несколько лет из разных концов страны в наше забытое богом село, вступая здесь на учительское поприще. Ту, которая осенью приезжала первой, кмет посылал к Джелебовым, так же как он посылал к ним на ночевку всех, кто приезжал по службе из города. Из-за одной такой учительницы Киро Джелебов и получил новое прозвище. Как и все наши мужики, он материл, можно сказать, на каждом слове, с поводом и без повода, все, что попадалось ему на глаза или под руку. А наша брань составляет, скромно говоря, целую изящную словесность, обладающую при этом такой силой реалистического воздействия, что, как говорил один пришлый шутник, когда слышишь ее в первый раз, начинаешь невольно почесывать некоторые части тела.

Первую учительницу, жившую на квартире у Джелебовых, звали Гортензия. Мы долго не могли запомнить это странное имя, внушавшее нам такую робость, что когда мы его наконец усвоили, то долго еще не решались произносить, опасаясь, как бы в наших устах оно не прозвучало неловко и грубо. Среди нас, в нашем селе, летом утопавшем в пыли, а зимой — в грязи и снегу по колено, учительницы смотрелись как экзотические цветы. Почти все они были горожанки и в первое время с таким трудом приспосабливались к нашему быту, что сами крестьяне, с врожденным превосходством и неприязнью относившиеся к «городским белоручкам», одновременно и упрекали их и жалели: «И чего их, горемычных, сюда принесло! Только и радости в селе, что собаки облают да блохи искусают!» Они не знали, что все эти девушки были из бедных семей и приезжали к нам, чтобы заработать, обзавестись семьей и домом или же продолжить затем свое образование. Гортензия, к примеру, провела у нас три года, не уезжая — в целях экономии — на каникулы, а на четвертый год прислала открытку из Швейцарии, куда уехала изучать медицину. Она была родом из Кюстендила и часто рассказывала нам об этом большом и сказочном по нашим представлениям городе, потому что мы-то никогда не видели ни гор, ни прозрачных рек, ни минеральных источников. И теперь, когда мне случается увидеть на географической карте точку, обозначающую Кюстендил, я всегда вспоминаю «барышню Гортензию», мою первую учительницу, вижу, как она осторожно шагает по глубокой вязкой грязи, в которой тонут ее ботики, как легко и грациозно бегает с нами по полю, в белой блузке и черной юбке, маленькая и стройная, с мальчишеской прической «а-ля гарсон», слышу, как нежным, точно флейта, голоском окликает нас по именам, чувствую благоухание ее одежды и рук, благоухание цветка среди наших постолов и шапчонок, пропахших навозом и пылью.

В первое же утро, рассказывала потом тетушка Танка, учительница прибежала к ней в слезах и сказала:

— Хозяйка, я от вас ухожу! Уж извини меня, но больше я не могу у вас оставаться.

— Чего так, учителька? Вчера только пришла, а нынче съезжаешь. Или змею в нашем доме увидела?

Учительница рассказала ей, что заснула только на рассвете, а вскоре ее разбудил голос хозяина. Она приподнялась в постели, увидела, что он стоит под ее окном, и тут он наговорил ей таких слов, что она не может их повторить. Тетушке Танке и в голову не пришло, в чем тут дело, и она чуть не сгорела со стыда перед девушкой. Трое детей у мужика, и чтоб нес перед городской девушкой похабщину — нет, это было выше ее понимания. Она отыскала мужа в хлеву и отругала его на чем свет стоит. Поняв, в чем обвиняет его жена, Киро в свою очередь покраснел от стыда как рак и поклялся, что не только что ничего не говорил учительнице, но и вообще ее не видел. И в окно ее не смотрел, а углядел на подоконнике мышь, из тех, что водятся все лето в подвале, и ни водой их не выведешь, ни отравой. Сидит себе на подоконнике и нахально смотрит тебе прямо в глаза.

Тетушка Танка тут же сообразила, что и как он сказал мышке, велела ему строго-настрого в другой раз «затыкать хайло» и поспешила успокоить девушку.

— Так ты этого испугалась? Да наши мужики заместо того, чтоб «добрый день» сказать, так-то выражаются. Киро наш мыша увидел, ему пригрозил, а ты сразу реветь…

Хорошо зная неотразимое художественное воздействие наших ругательств, которым дедушка обучал меня, еще когда я был дошколенком, я представляю себе, как прозвучала его угроза, раздавшаяся ранним утром под окном учительницы:

— Ах, мать твою, попадись мне только в руки, я тебя живую располовиню!

С этого дня Киро Джелебов разболелся, как разболевается страстный курильщик или наркоман, когда его лишают табака или наркотика. Приезжая девушка, хорошенькая «что цветик полевой», внушила ему такое почтение, что он вдруг осознал, сколь циничен дурной его навык, застыдился и решил от этого навыка навсегда избавиться. Но привычка, как мы знаем, — вторая натура, она сильнее и активнее первой. Эта вторая натура дала в его душе ростки еще в колыбели и пустила такие крепкие корни, что только какой-нибудь завзятый святой мог бы вылечиться от подобной хвори ценой пожизненного молчания. Для Киро Джелебова это было равнозначно тому, чтобы родиться заново, притом при условии, что учительница будет у них жить и воспитывать его с грудного возраста. Свое воздержание он переживал как болезнь, которая сделала его нервным, мелочным и сварливым. Он старался подлаживаться под учительницу, даже когда она бывала в школе, потому что ему казалось, будто она и оттуда может его услышать и расплакаться от стыда и обиды. Только во сне он мог в полной мере насладиться свободой слова и целыми ночами выдавал шедевры мата, которые тетушка Танка слушала с восхищением. Но вот он понял, что держать себя в узде больше не в силах, и стал пытаться обманывать свою вторую натуру, как обманывает свою страсть курильщик, прибегая к незажженной сигарете, леденцам или семечкам. Он стал заменять настоящий мат более невинными ругательствами, вроде: «язви тебя в душу», «ядрена вошь» или «туды его растуды», но это абстрактное «растуды» никак не могло удовлетворить его насущные потребности. Наконец, после целого ряда творческих неудач, он нашел выражение, показавшееся ему полным эквивалентом нашего классического ругательства. Выражение это, подобно произведениям современного искусства, было насыщено подтекстом, то есть с его помощью он мог по-эзоповски высказать то, что хочет, и вместе с тем никто не посмел бы упрекнуть его в цинизме или старомодном реализме: «Мать твою за ногу!»