Ивайло Петров - Облава на волков

Перелом на Восточном фронте очень сильно отразился на политическом сознании людей. Одни разочаровались в фашизме, другие стали ориентироваться на Россию, третьи, коммунисты и сочувствующие им, перешли к прямой диверсионной деятельности, партизанские отряды разрослись, увеличилось их число. Власти искали случай припугнуть своих политических противников, и такой случай представился. Точнее, они «организовали» случай, дабы показать, что их позиции, несмотря на кризис на Восточном фронте, сильны и стабильны и что они без всяких церемоний будут выносить строгие приговоры даже по таким ничтожным антигосударственным акциям, как передача нескольких левов в помощь коммунистическому движению. Поэтому процесс был так шумно обставлен, потому было вынесено так много обвинительных приговоров.

Все сказанное, наверное, объясняет вам, почему Михо Бараков распространил версию, будто Петр Пашов — предатель. По сведениям, которые я успел собрать о семье Бараковых, я понял, что Бараков-старший — прожженный политический мошенник и беспардонный человек. Его младший сын «активно включается» в борьбу после катастрофы под Сталинградом. Самый зажиточный в селе человек, как и другие ему подобные, не может не отдавать себе отчета в том, что трагедия под Сталинградом решила исход войны в пользу русских, поэтому эти люди считают нужным политически подстраховаться. К нам приходят большевики, а у нас — пожалуйста — в семье есть коммунист, которого фашисты пытали и бросили в тюрьму. С некоторого времени я замечаю, что многие ищут способы сблизиться с коммунистами, не слишком церемонясь в выборе средств. Страх перед большевиками заставляет этих людей становиться их единомышленниками и даже подвергаться опасности. Но в случае с Бараковым мы имеем более дальний и точный прицел. Сын Пашова окажется скомпрометирован своим отцом и, если даже останется на ответственном посту, будет вынужден снисходительно относиться к ошибкам других.

Кроме того, наш сын был зверски избит на допросах во время предварительного заключения, но, несмотря на это, взял всю ответственность на себя. Чем он виноват, что некоторые из арестованных юнцов не выдержали пыток и выдали своих товарищей? Насколько я понял от своего коллеги, который во время следствия приходил ко мне советоваться по некоторым вопросам, ваш герой Бараков оставил в своей квартире список двенадцати в таком месте, где следственные органы могли легко его найти. Имена в списке были написаны полуграмотной служанкой его хозяев. Хотя мой коллега — фашист (позавчера он сбежал из города) и хотя он страшно честолюбив, его все-таки сильно встревожило, что по ходу следствия его заставляют прибегать к махинациям, и он пришел со мной посоветоваться. Я сказал ему то, что думал, но он уже ввязался в это дело, и, как стало ясно в дальнейшем, не сумел устоять перед нажимом властей. Еще он мне сказал, что вашему герою на следствии гримом нанесли следы побоев и что на суде он симулировал боль от истязаний, которым его якобы подвергали…

На следующий день Марчинков передал мне копию приговора по делу двенадцати, мы попрощались, и я тут же пошел к квартирохозяевам Михо, у которых узнал имя и адрес их бывшей служанки. Звали ее Марга, я застал ее дома, в квартале «Левский». Она сидела с мужем в садике перед домом и топила летнюю печку. Меня поразила ее уродливая внешность. Муж ее был слеп, однако очень ловко чистил картошку, резал и бросал в кастрюлю. Я сказал Марге, что зашел к ней по просьбе Михо Баракова. Он, мол, кланяется, а брат Михо открыл магазин тканей и ищет прислугу. Обещает хорошее жалованье, работа только до обеда, но служанка должна уметь писать, чтобы записывать имена клиентов. Я плел бог знает что, опасаясь, что, если я скажу ей правду, она испугается и я уйду ни с чем. Не представляю себе, как бы я объяснялся с ней, если б она была в курсе наступающих событий и усомнилась бы, какой такой магазин открывает брат Михо, когда торговцы закрывают лавки и думают, куда бы улизнуть. Но я не мог придумать другого способа заставить ее своей рукой написать хоть несколько слов.

Слепой молчал и чистил картошку, а она встала и пошла в дом. Вот, думал я в ожидании, до сих пор судьба Пашова и его семьи зависела от лопоухого, а теперь от уродины.

— А чего, я умею писать, — сказала она, вернувшись с бутылкой масла и подсаживаясь к огню. — Как-никак два класса прошла, да и Михо меня читать-писать учил. Славный паренек был этот Михо, и поди ж ты — в тюрьму попал из-за какой-то дурости. Он в пристройке жил, один, а я у него убиралась, стирала, гладила. А то, бывало, скажет: «Тетка Марга, давай я тебя научу писать получше. Как настанет кумунизьм, я тебя директоршей сделаю».