Альберто Моравиа - Чочара

Постепенно дни становились длиннее, медленно начинали зеленеть горы и делалось все теплей. Весь март продолжалась бомбардировка; с одной стороны от нас — Анцио, а с другой — Кассино. Сант-Эуфемия стояла, так сказать, на полдороге между Анцио и Кассино, и мы днем и ночью ясно слышали грохот орудий, без передышки, будто наперегонки, стрелявших у этих двух городков. Бум, бум — говорила пушка у Анцио, слышался выстрел, потом звук разрыва; бум, бум — отвечала ей с другой стороны пушка у Кассино. Небо дрожало, как натянутая кожа барабана, раскаты орудий громыхали в нем глухо и тупо, точь-в-точь будто кто-то ударял кулаком по большому барабану. Невыносимо было беспрерывно слышать в те прекрасные весенние дни угрожающий и мрачный гул орудий: казалось, война теперь стала явлением природы, и гул этот как-то связан, смешан с солнечным светом, а весна больна, отравлена войною, как и люди. В общем, грохот орудий вошел в нашу жизнь так же, как лохмотья, голод, опасности, и, ни на минуту не умолкая, стал обычным явлением, и мы до того к нему привыкли, что, если бы он прекратился — а он действительно в один прекрасный день умолк, — мы были бы даже удивлены. Говорю я это для того, чтобы показать — человек ко всему привыкает, и война теперь тоже вошла в привычку. Человека меняют не какие-то из ряда вон выходящие события, что случается однажды в жизни, а именно то, к чему он изо дня в день привыкает; привыкнуть — значит смириться с тем, что с тобой происходит, и больше против этого не восставать.

Теперь, в начале апреля, окрестные горы вновь похорошели, зазеленели и покрылись цветами, воздух стал ласковым и мягким, и можно было проводить целый день под открытым небом. Однако эти цветы, так радующие взгляд, напомнили нам, беженцам, о голоде — когда растение цветет, оно, значит, уже развилось, стало жестким и волокнистым, и его нельзя больше есть. Короче говоря, эти такие красивые на вид цветы означали, что мы лишились нашей последней поддержки — цикория и разных трав — и что теперь уж нас может спасти только приход англичан. Зацвели здесь и там на горном склоне также миндаль, яблони, груши, персики, и цветы их напоминали повисшие в теплом, недвижном воздухе белые и розовые облачка. Но и на деревья мы не могли смотреть, чтобы не подумать о том, что цветы на них должны превратиться в плоды, а эти плоды, которыми мы сможем питаться, созреют еще только через несколько месяцев. И, глядя на пшеницу, еще совсем молодую, зеленую, низкую, нежную, как бархат, я также чувствовала, что у меня опускаются руки: сколько еще надо ждать, пока она поднимется и пожелтеет, будет сжата и обмолочена, пока зерно отвезут на мельницу, муку замесят и поставят в печь и оттуда выйдет целая уйма аппетитных булок в килограмм весом. Да, красотой можно любоваться, когда сыт, а если в животе пусто, все равно мысли вертятся только вокруг еды и красота кажется обманом или еще того хуже — просто насмешкой над человеком.

Что касается молодой пшеницы, то запомнился мне один случай — в те дни помог он мне ясно осознать, что такое голод. Однажды после полудня пошли мы, по обыкновению, в Фонди в надежде купить немного хлеба. Спустившись в долину, мы остолбенели, увидев трех немецких лошадей, спокойно пасшихся среди поля пшеницы. Лошадей стерег какой-то солдат без нашивок, может, русский, как тот предатель, которого мы однажды повстречали на дороге. Он сидел на низенькой изгороди, с травинкой в зубах. Сказать по правде, я никогда еще так ясно, как в ту минуту, не понимала, что такое война и почему во время войны у человека ни сердца нет, ни ближних, все дозволено и возможно. День стоял чудесный, солнечный, напоенный ароматом цветов. Мы трое — Микеле, Розетта и я — так и застыли у изгороди, смотря, раскрыв рот, на этих красивых, выхоленных лошадей, — они, бедняжки, не понимали того, что их заставляют делать хозяева, и щипали, вытаптывали нежную пшеницу, пшеницу, из которой, когда она созреет, пекут хлеб для людей. Помнится, когда я была ребенком, родители говорили мне: хлеб священен, грешно выбрасывать его или не беречь, и даже класть булку нижней стороной кверху — тоже грех. А теперь я видела, что хлеб дают лошадям, между тем как в долине и в горах умирают с голоду тысячи людей. Наконец Микеле, выражая наше общее чувство, произнес:

— Будь я религиозным человеком, я поверил бы, что настали дни Апокалипсиса, когда кони вытопчут посевы. Но так как я не религиозен, скажу только, что настали дни немецкой оккупации, а это, пожалуй, одно и то же.