Альберто Моравиа - Чочара

— И будем надеяться, — сказал в заключение адвокат, — что война скоро кончится и лейтенант сможет пригласить нас к себе, в Германию.

Лейтенант ничего не ответил, даже не улыбнулся, и я подумала, что он не знает по-нашему и не понял. Но потом, обращаясь к матери адвоката, которая жалобным голосом предлагала ему вермут, он вдруг неожиданно проговорил на хорошем итальянском языке:

— Спасибо, я не пью вина перед едой.

И тогда я поняла, сама не знаю почему: не улыбается он, так как по каким-то своим причинам зол на адвоката. Затем Микеле рассказал о нашей встрече с помешанной, и адвокат равнодушно проговорил:

— Ах, да это Лена. Она всегда была ненормальная. В прошлом году во время всей этой неразберихи, когда одни части уходили, другие приходили, какой-то солдат поймал ее, ведь она всегда бродит одна по полям, и сделал ей ребенка.

— А где же теперь ее ребенок?

— Ребенок остался в семье, и о нем очень заботятся. Однако эта бедная дурочка вбила себе в голову, что его хотят у нее отнять, потому что у нее будто нет молока, чтобы кормить ребенка. Но любопытнее всего, что она его регулярно кормит — мать ее в определенные часы кладет ей ребенка на руки, и она делает все, что та ей велит. Но все же ее не оставляет навязчивая идея, будто у нее не хватает молока, чтобы кормить ребенка.

Адвокат говорил об этой бедняжке Лене совершенно безразличным тоном. А на меня встреча с ней произвела такое сильное впечатление, что я никогда ее не позабуду. Когда она посреди большой дороги предлагала свою обнаженную грудь первому встречному — мне казалось, это было воплощением того положения, в каком очутились мы, итальянцы, той зимой 1944 года — лишенные всего, как животные, у которых нет ничего, кроме их молока, чтобы кормить своих детенышей.

Меж тем мать адвоката, испуганная, дрожащая, без конца ходила в кухню, принося оттуда тарелки и держа их двумя руками с такой осторожностью, словно это были святые дары. Она поставила на стол нарезанные ломтиками ветчину и колбасу, буханку немецкого формового хлеба, как раз такого, какой мы искали, а потом принесла суп — настоящий бульон с тонкой лапшой — и, наконец, большую вареную курицу с гарниром из маринованных овощей. Поставила она также и бутылку хорошего красного вина. Видно было, что адвокат и его мать не поскупились на расходы ради этого мальчишки-немца, стоявшего теперь со своей батареей по соседству с ними и которого, значит, надо было задобрить. Но у лейтенанта и вправду был скверный характер; едва увидя формовой хлеб, он сразу же указал на него пальцем и заявил:

— Могу ли я спросить вас, синьор адвокат, каким путем вы достали этот хлеб?

Адвокат, плотно закутанный в свое пальто, точно его сильно знобило, ответил нерешительным, но вместе с тем шутливым тоном:

— Ах, это подарок… нам его один солдат преподнес, а мы тоже сделали ему подарок… время теперь, сами знаете, военное…

— Всякий обмен, — безжалостно продолжал немец, — запрещен… простите, а кто был этот солдат?

— Да что вы, лейтенант, ведь и на исповеди каются в грехе, но не называют имя грешника… попробуйте лучше эту ветчину, она не немецкая, а наша, отечественная…

Лейтенант ничего не ответил и занялся ветчиной.

С адвоката лейтенант вдруг перенес свое внимание на Микеле. Глядя в упор, он спросил Микеле, чем он занимается, и тот, не задумываясь, сказал:

— Учитель, преподаю в школе.

— Что же вы преподаете?

— Итальянскую литературу.

Тогда лейтенант, к превеликому изумлению адвоката, спокойно сказал:

— Да, я знаком с вашей литературой, я даже перевел на немецкий язык один итальянский роман.

— Какой?

Лейтенант сказал название романа и фамилию автора, но я теперь не помню ни того, ни другого. Микеле, который до сих пор не проявлял к лейтенанту никакого интереса, теперь, как я заметила, заинтересовался им; адвокат же, видя, что лейтенант разговаривает с Микеле чуть ли не со своего рода уважением, как равный с равным, также стал держаться по-другому: теперь он, казалось, был доволен приходом Микеле и даже дошел до того, что, похлопав его по плечу, сказал лейтенанту:

— Вы не шутите, наш Феста очень образованный человек, большой знаток литературы…

Но лейтенант, видно, считал делом своей чести не обращать внимания на адвоката, хотя тот был хозяин дома и пригласил его, и продолжал, обращаясь к Микеле:

— Я прожил два года в Риме и изучал ваш язык… но сам я занимаюсь главным образом философией.

Адвокат попытался было ввязаться в разговор и шутливо сказал: