Джон О'Хара - Жажда жить

Слово «тюрьма» произвело на Келли явно отрезвляющее воздействие. Он входил в коллегию адвокатов и, даже не будучи выдающимся юристом, хорошо понимал, что попасть в тюрьму за нарушение карантинных правил, особенно после прошлогодней истерии вокруг эпидемии, — это конец его карьеры. Мысль Партриджа явно двигалась в том же направлении.

— Вернешься к кайлу и лопате, как в свое время отец, — посулил Партридж. — Об адвокатской практике можешь забыть.

— Ладно, черт с вами. — Келли вновь опустился в кресло. — Придется остаться в этом доме, в этом проклятом доме, который одни только несчастья приносит, где гнилью несет. Она знает, о чем я.

— Ничего, Грейс, я разберусь с ним, — успокоительно заметил Партридж.

— Да? И как же это, интересно? Уволишь? Так вот, мистер Данкан Партридж, имейте в виду, я уже считаю себя уволенным.

— По-моему, ты выходишь из своей весовой категории, малыш, и напрашиваешься на хорошую порку. И еще — чтобы почище вымыть твой грязный рот.

— Не надо ничего с ним делать, Данкан, — сказала Грейс.

— Здесь я ничего делать и не собирался, — ответил Партридж.

— Он хочет сказать, что сделает так, что в этом графстве у меня никогда не будет работы, — буркнул Келли. — Но меня это не волнует. Я ведь знаком с Роджером Бэнноном. — Келли сидел, сжав голову руками, но Партридж двинул его по шее, а когда тот, защищаясь, вскинул руки, очередной удар пришелся в лицо. Грейс вылетела из кабинета.

— Поделом ему, — заметил Хоштеттер.

— Подхалим несчастный, — бросил Келли. — Немчик-подхалим.

Партридж остановился, и, убедившись, что экзекуция закончена, Келли выпрямился в кресле.

— Ты еще пожалеешь об этом, Партридж, — прорычал он. — Никому не позволено так обращаться со мной, никому. И ты тоже, Хоштеттер. Тебе ведь не больше моего по душе эти люди, ты просто боишься прямо сказать.

— Закурите, Хоштеттер? — предложил Партридж.

— Спасибо, с удовольствием.

— Надо бы узнать, к какому призывному участку приписан мистер Келли. Такой боец-ирландец и не в ирландской роте, даже удивительно. Впрочем, у него еще есть время попасть во Францию. Посмотрим, может, нам удастся употребить свое влияние и добиться этого.

— Такими разговорами только детей пугать, — фыркнул Келли. — Но на меня, как видите, это не производит ни малейшего впечатления.

— А кого это интересует? Сказано было не ради впечатления, — отмахнулся Партридж.

Стали ждать врача — Партридж и Хоштеттер, обмениваясь случайными репликами, Келли, глядя на них с ненавистью, которая обречена была оставаться холодной и неизбывной, потому что это была такая ненависть, какая только и могла возникнуть в свете только что сказанного и совершенного. И лишь убийство могло положить конец этой ненависти. После избиения все, что было сказано или сделано в этой комнате, только усиливало ненависть, которую испытывал Келли, страх, который испытывал Партридж, и растерянность, которую испытывал Хоштеттер. Партридж не мог вымолвить и слова, не ощущая со всей остротой, что оно будет услышано и высмеяно Келли, и это заставляло его изъясняться весьма неестественно, то есть неестественно не для испытанного юриста, находящегося в своей профессиональной среде, но в этой конкретной ситуации, в этой комнатке, где каждое слово скрежетало, как нож по жести, выдавливалось с трудом и в итоге парализовало любой разговор. Партридж, единственный из трех присутствующих, кто был способен хоть как-то его поддерживать, сдался, и все погрузились в молчание. Молчание на троих.

Оно оборвалось гулкими ударами — сначала пробило половину первого, потом час, — ощущение было такое, что в доме полно часов. Затем послышались по-своему музыкальные скрежет тормозов и рев двигателя громоздкого «паккарда», переходящего при въезде на дорожку, ведущую к дому, на вторую скорость. На лестнице раздались шаги доктора О’Брайана. Снова воцарилось молчание (никто из гостей не знал, что ребенок находится двумя этажами выше). Опять раздался бой часов, и в кабинет вошел доктор О’Брайан.

— Не знаю, что у вас тут произошло, и не хочу знать. — Доктор был явно зол. Он стоял, сцепив руки за спиной. — Насколько я понимаю, никто из вас мальчика не видел, и потому ничто вам не грозит. Можете разъезжаться по домам. Честно говоря, будь я помоложе, пинка бы дал вам под зад. Вот этими самыми башмаками. Ни вам самим, ни семьям вашим такое поведение чести не делает. Вы, Данкан, особенно хороши, вы же тут главный. А вы, Келли, кажется, вообще превратились в беспризорника-сквернослова.