Джон О'Хара - Жажда жить

— Лучше не бывает, — сказал Сидни. — Я, верно, тебе кучу денег должен.

— Только не за вчерашнее. Ты — мой гость. — Пол наклонился и, не отрываясь от дороги, с улыбкой подмигнул Сидни. — Но если хочется еще раз пройтись по злачным местам, я дам себя уговорить.

— Сегодня, что ли?

— А завтра мы умрем, — сказал Пол.

— Что ж, будем есть и пить, пока живы. Вроде такой у нас был девиз в «Каппа бета фи»?

— Ну да, dum vivatis, edimus et bibemus, — подтвердил Пол. — Но я не только думаю, как живот набить. То, что ниже, тоже важно.

— В аппетите тебе не откажешь, Пол.

— Да, следую своим желаниям. По крайней мере надеюсь, что так.

— Немец, исповедующий языческую философию Древнего Рима.

— Можно и так сказать, — буркнул Пол, и, повернувшись к нему, Сидни увидел, что тот недоволен.

— Я что-нибудь не так сказал?

— В некотором роде, — ответил Пол. — Знаешь что, Сидни, в наше время лучше не напоминать немцам об их немецких корнях. Вот вернешься с войны с медалями на груди, тогда все, что угодно, сейчас, ради всего святого, не стоит напоминать человеку по имени Райхельдерфер, откуда он родом.

— Знаешь, для меня это настолько ничего не значит, что даже как-то прощения просить не хочется.

— А я не хочу, чтобы ты просил прощения. Да и вообще, если уж на то пошло, ты, негодяй этакий, вообще никогда и ни за что всерьез не просил прощения. Такой ты у нас петушок.

— Если ты думаешь, что я никогда не сожалел о том, что обидел кого-то или сделал глупость, то ошибаешься.

— Ничуть не ошибаюсь. Знаешь, я рад, что мы с тобой подружились в Йеле. Иначе бы потом нам, когда ты осел в Пенсильвании, ни за что не сблизиться. Ты бы задирал передо мной нос, точно так же, как перед Хэмом Шофшталем и другими немцами из Пенсильвании. Всеми пенсильванскими немцами.

— Открою тебе страшный секрет, Пол, — помолчав, сказал Сидни, — ты прав.

— Знаю, что прав. Война просто открыла шлюзы, а так это всегда сидело внутри тебя.

Разговаривая таким образом, они проехали мимо крупной фермы, огороженной прочным каменным забором, бегущим вдоль шоссе. В конце проселка, примерно в четверть мили, виднелись строения: сараи, амбары, загоны для скота, курятники, чистенькие, свежевыкрашенные, без рекламы виски, сельскохозяйственного оборудования, лекарств; там же, посреди всех этих построек, возвышался, окруженный живой изгородью, хозяйский дом, трехэтажное здание из красного кирпича, более уместное в городском, нежели сельском пейзаже; строгие его очертания смягчались — если смягчались — пристроенными позднее крытыми террасами на восточной и западной сторонах дома. На прилегающем к нему спереди пастбище паслись старая малорослая, около ста двадцати сантиметров в холке, лошадка, серая ослица и гнедой мерин. Узды ни на ком не было. Бросив взгляд на почтовый ящик, Сидни прочитал имя: Петер Марбургер.

— Да, думаю, ты прав, — повторил Сидни. — Петер Марбургер. Хороший человек, наверное, но даже так, не глядя, могу сказать, что скорее всего со мной ему не потягаться. И все же — опять-таки не глядя — мне он нравится. Поглядишь на ферму — и все хорошо.

— Будь время, — улыбнулся Пол, — я бы познакомил тебя с Петером. Ладно, может, во второй половине дня заедем.

— Ты его, конечно, знаешь.

— Естественно. Да и вообще в округе нет ни одного хозяина такой фермы, кого бы я не знал. Его — поближе, чем других, потому что он мне родня. Может, и ты его видел, когда был у нас еще до женитьбы на Грейс.

— Это когда мы пошли в гостиницу и я впервые съел на завтрак цыпленка с вафлями?

— Впрочем, нет, вряд ли ты встречался с Петером. Он на несколько лет моложе. Видел лошадку? По-моему, Петер еще подростком катался на ней, когда ты приезжал в тот раз.

— Имени не помню, да оно и понятно, сколько лет прошло.

— Достаточно, чтобы лошадка состарилась. И я. И ты. Да, брат. И я, и ты. Не хочется глядеть в глаза фактам, но мы оба в возрасте коронарного тромбоза.

— Это еще что такое?

— Так, тромб — это значит сгусток крови…

— Попросту говоря, инфаркт.

— Попросту говоря, — повторил Пол. — Ты-то отлично выглядишь. Ни грамма лишнего веса. Это нам, толстякам, надо держать ухо востро. Но и вы, тонкие, иногда так на воду дуете, что даже расслабиться себе не даете. На все пуговицы застегнуты. Вскормлены так, как мы, пенсильванцы-немцы, говорим. Думаю, не зря ты вчера пошел со мной.

— И опять ты прав, доктор, — согласился Сидни. — Бог знает сколько времени так хорошо себя не чувствовал.

— Надо полагать, с тех пор, как начались твои домашние беды.