Джеймс Хайнс - Рассказ лектора

— Может быть, и ты никто, — сказал Робин, протирая глаза, — не жена, не дева, не вдова [187].

— Я нынче все сыновья и дочери отца [188], — ответила Вита чуть более уверенно.

— Ты дьявол! — выкрикнул Робин, почти не шатаясь. — Вид женщины тебе защитой служит [189].

— Природа срамных частей мужа строптива и своевольна, — бросила Вита, уперев руки в бока, — словно зверь, неподвластный рассудку, и под стрекалом непереносимого вожделения способна на все… [190]

Колокол пробил девять. Комната задрожала от гула. Дух щелкнул пальцами.

— Как безумен род людской! [191]— сказал он.

Все трое — Робин, Вита и дух — стояли теперь по углам приблизительно равностороннего треугольника. Робин и Вита резко чернели на фоне светлого циферблата, в абрисе духа было что-то неуловимо зыбкое.

— Да, но как насчет тела, Вита? — спросил дух.

— Не можем ли мы сказать, — начала Вита с отзвуком прежней дрожи в голосе, — что радикальная полисемия тела, его слежавшаяся материальность?…

— Говори по-человечески! — возмутился Робин. — Я и половины этих слов не знаю! Да и сама ты, по-моему, их не понимаешь [192].

Дух хлопнул в ладоши, как школьный учитель. В тот же миг часы пробили десять, и оба замолчали.

— Как насчет тела, Вита? — спросил он и оторвал себе ногу.

— Как насчет ног, милок? — сказал он, бросая ногу Вите.

В тот же миг Вита отбросила волосы и потянула себя за ухо.

— Как насчет уха, Тюха? — сказала она, ловя ногу и одновременно бросая ухо Робину.

— Как насчет хера, Лера? — Робин оторвал член с яйцами и одной рукой бросил их духу, в то же время поймав Витину мочку.

— Как насчет колена, Лена? — крикнул дух.

— Как насчет века, Жека? — сказала Вита.

— Как насчет зада, Ада? — сказал Робин.

Виктория, раскрыв от изумления рот, осела на колени, дав наконец Нельсону возможность опустить руку. Под часовым механизмом, черные на фоне сияющего циферблата, три фигуры перекидывались частями тела в трех направлениях. Поначалу Нельсон еще различал отдельные детали — локоть, нос, трепещущее легкое, — но фигуры жонглировали все быстрее, так что каждая все больше напоминала рисунок в анатомическом атласе. От Виты остались глазное яблоко и сетка нервных волокон, у Робина между ключицами и щиколотками подрагивали кишечник и одна почка. Однако голоса продолжали звучать из воздуха.

— Пол! — крикнула Вита.

— Раса! — заорал Робин.

— Класс! — пропел дух.

Теперь дух был всего лишь двумя бешено жонглирующими руками. Части тела мелькали в воздухе. Часы пробили одиннадцать. — Гетеро! — Вита.

— Гомо! — Робин.

— Би! — Дух.

— Лесби!

— Гей!

— Транссекс!

— Отец!

— Сын!

— Дух Святой!

Гул двенадцатого удара наполнил комнату. Виктория закрыла лицо руками. Колокол гудел так, что Нельсон не слышал собственного крика, однако, словно из его собственной головы, по-прежнему неслись голоса летящих рук, ног и кишок.

— Вера! — сказала Вита.

— Надежда! — сказал Робин.

— Любовь! — сказал дух.

— Но наибольшая из них…

— Но наибольшая из них…

— Но наибольшая из них…

Оглушительные раскаты колокола рвали барабанные перепонки. Нельсон с ужасом видел, что молот пошел вверх для нового удара. Он тоже попытался зажать уши, и у них с Викторией приключилась небольшая война за его скованную руку.

Молот качнулся к колоколу. Все три голоса под вертящимся механизмом пропели:

— Но наибольшая из них… Часы грянули тринадцать.

В следующий миг комната содрогнулась, словно башня раскачивалась из стороны в сторону. Боже, подумал Нельсон, башня и впрямь раскачивается! Маленькие колокола приплясывали, наполняя комнату оглушительной какофонией. Белый циферблат задрожал, осел и разлетелся вдребезги. Матовое стекло водопадом посыпалось в комнату; крупные льдистые куски распались на крошечные искрящиеся осколки.

Под грохот бьющегося стекла Нельсон и Виктория крепко обхватили друг друга, и Нельсон с удивлением обнаружил, что у Викторинис живое сердце, и оно бешено колотится.

Звон умолк. Колокола больше не трезвонили. Викторинис выпустила Нельсона, он поднял лицо от ее плеча.

Фигуры, целые или по частям, исчезли; ни сустава пальца, ни мочки уха не осталось на дощатом полу, только осколки разбитого циферблата. На его месте зияла черная дыра и торчали острые куски стекла; стрелки, по-прежнему закрепленные на оси, ведущей к механизму, указывали прямо в бархатное небо. Ветер снова выл, задувая в дыру и наполняя комнату холодом. Внизу мерно вспыхивало и гасло алое зарево. Раздавались крики.