Катрин Пулэн - Лили и море

Мы берем пиццу и снова бредем вдоль серого проспекта. Дождь не прекращается. Картонная коробка для пиццы раскисает в наших руках. Мы испытываем пронизывающий холод. Но мы не боимся больше ничего: мотель находится не так уж далеко, ярко-красный свет на углу перекрестка, неон маленького желтого месяца, который колеблется в тумане.

Входим, за нами тут же закрывается дверь, у нас уже все решено, мы задергиваем шторы, отгораживаясь от грязного неба улицы. Мы ложимся в кровать, на покрывало, обнимаемся. Наконец я вижу, как он улыбается, этой своей первой робкой и недоверчивой улыбкой.

— Ты меня пугаешь, — шепчет он.

Его лоб касается моей груди, он долго остается неподвижным, я слушаю удары его сердца, приглушенный стук дождя на проспекте. Завтра я уеду отсюда. Он как будто разгадал мои мысли.

Джуд говорит вполголоса:

— Завтра ты уедешь.

— Да.

— Я не могу просить тебя остаться. Для этого я должен тебе что-нибудь предложить.

— Я ничего не прошу. Свою жизнь надо прожить совсем в одиночку.

— Женщины очень любят иметь комфорт, свой дом.

— Только не я. Я хочу жить иначе.

— В любом случае я хотел бы этого.

— А рыбачить?

— Рыбачить — это то, что мне спасает жизнь. Единственная вещь, которая была бы довольно мощным стимулом для меня, выводить меня из всего этого, — он делает неопределенный жест рукой, — но что касается того, чтобы построить собственный барак, о да, я хотел бы это иметь. У нас был бы ребенок, и мы его назвали бы, например, Джудом.

— Со мной тебе явно не повезло. Я совсем не та женщина, о которой ты мечтаешь.

— Вот уже довольно долго я думал о том, что больше не встречу вообще никого.

— Я — беглянка, дикий зверь, бродяжка всех дорог, я не смогу измениться. Я закончу жизнь в приюте.

— Давай поженимся.

— Я хочу возвратиться к тому, чтобы рыбачить.

Он сжимает меня в своих объятиях:

— Давай поженимся и поедем рыбачить вместе.

— Я не хочу жить больше на земле. Я скорее предпочту утопиться.

Он выпрямился, схватил бутылку, не отпуская меня, в этот момент его грудь давила на мое лицо.

— Хочешь немного водки?

— Нет… да. Мы вместе пьем слишком много.

— Я пью все время, но не ты, ты, кстати, совсем не пьешь.

Он наливает полный стакан и протягивает мне. Я кашляю.

Я смеюсь. Его глаза сверкают в тени. Я вижу, как блестят его зубы, когда он смеется в ответ.

— Давай теперь пойдем спать.

— Вот именно, давай будем спать.

В пять часов утра кто-то из персонала мотеля стучит в нашу дверь. Передышка закончилась, надо возвращаться в этот несовершенный мир, на улицу. Я тихо освобождаюсь из его больших рук.

— Еще можешь поспать, — говорю я, — а вот мне уже надо уходить.

— Я увижу тебя обязательно, я хочу встретиться с тобой, — говорит он. — Я напишу тебе с Гавайских островов. Я буду тебя додать. Всегда. Ждать всегда.

Туман накрывает Анкоридж. Мой самолет взлетает, набирает высоту, совсем непроницаемое небо. Я не поеду больше в Анкоридж. Великий мореплаватель еще, наверное, спит, лежа в теплой вмятине, которую я оставила на простынях. Я сохранила запах его кожи. Стюардесса приносит мне кофе с кексом. Парни передо мной просят ее принести пиво. Они говорят о Датче и о корабле, который уплыл. Самолет заходит над островом Кадьяк. Мое горло сжимается, я вижу море, большие траулеры на рейде, смотрю на океан, усеянный небольшими суднами, замечаю пену возле их кильватеров, я вдруг понимаю, что мне действительно надо возвращаться туда. Ритм моего сердца ускоряется, оно громко бьется, я собираюсь вернуться рыбачить.

Я забираю свою сумку у подножья чучела гризли, набитого соломой, в очень маленьком зале аэропорта. Я выхожу. Солнце. Еще очень рано. Я иду до дороги, потом бегу. Я поднимаю большой палец. Останавливается такси. Шофер наклоняется, собираясь открыть мне дверь.

— Я возвращаюсь в город, — говорит он. — Моя поездка уже оплачена. Я могу тебя взять.

Я сажусь в машину. Я укладываю свой скромный багаж у ног. У мужчины небольшого роста как будто и нет возраста, у него голова хилой и бледной птицы, полинявшие серые глаза, очень высокой, немного охрипший голос. Он протягивает мне сигарету. Его руки тонки и полупрозрачны, их можно даже назвать стеклянными.

Мы движемся вдоль моря. Прямая дорога до базы морской пограничной охраны. Нет ни одного дерева по пути, только черная и голая земля. Затем — Гипсон Коув и первые хлопчатники. Мы по-прежнему движемся вперед. Уже виднеются редкие деревья. Справа можно видеть доки, где ремонтируют и заправляют горючим корабли, потом появляются молчаливые гиганты, стоящие вдоль первых консервных заводов. Это все вызывает невыносимую боль в душе, у меня даже болит живот. Всплывают воспоминания о поведении Джуда. «Топаз» возвратился. «Алеутская леди» и «Кара» даже еще не отходили, так и стоят со времени моего отъезда.