Катрин Пулэн - Лили и море

Никифорос успокоился. Он говорит, что построит для меня корабль, представит меня своей матери в Греции, которая меня точно очень полюбит, мы поженимся там, будем вместе в жизни и смерти — и что он убьет любого, кто позволит себе выразить по отношению ко мне неуважение.

— Греция… — говорит он, и его черные зрачки излучают печальную бархатную нежность. — Более двадцати лет я не был там, и мне так ее не хватает. Запахов, когда ты идешь по холмам и закрываешь глаза. Ты знаешь, что ты сможешь узнать каждое растение, каждую травинку, каждый цветок, потоптанный твоей ногой, столько солнца согрело землю, столько сильных ароматов там.

— Да, — шепчу я. — И стрекозы.

— И стрекозы тоже, поднимающие шум в свете и в блеске солнца. Солнце, как сияющий нож между лопатками…

Зал заполнился. Это парни с корабля «Северное море». Рыболовное судно хорошо порыбачило. Хозяйка звонит в колокол. Угощение для всех присутствующих.

— Хочешь ли ты поехать на Гавайи? — спрашивает Никифоров.

— Да, я хочу туда поехать, но не с ним. Я покидаю бар.

Я пересекаю порог шельтера. Там меня ждет термос с кофе и бисквиты. Отец Джуда стоит на входе, он смотрит на меня очень внимательно.

— Добрый вечер, Лили. Тяжелый день, не так ли? Есть ли новости от Джуда?

Я краснею, потом шепчу:

— Недавние. В своем последнем письме он пишет, что тяжело работает. Что до меня, то корабль «Голубая красавица» вернулся на воду… Я спрашивала на консервном заводе, и мне сказали, что будет работа на «Алеутской леди» в ближайшие дни. Могу я переночевать в шельтере?

— Ты больше не работаешь на «Веселой Джун»?

— Я могла бы, но не захотела.

Он протягивает мне книгу регистрации. Я заполняю формуляр. В углу от входа вокруг стола из трех досок, положенных на две подставки, много народа. Парни, сидящие перед огромными тарелками, наполненными макаронами с мелко порубленным мясом, толкают друг друга, чтобы дать мне место. Я снова нахожу свою семью, своих братьев, я просто опоздала к вечерней трапезе.

— Ты прибыла вовремя, — говорит мой сосед, сухопарый мужчина с огромным с горбинкой носом, с лошадиными зубами. — Но жратва уже остыла, ты должна поставить свою тарелку в микроволновую печь.

— Я не знаю, как ею пользоваться… — шепчу я смущенно.

Парни ласково смеются. Старая уставшая лошадь поднимается и делает это для меня. Я пожираю еду. Из угла комнаты Джуд смотрит, как мы едим, скрестив руки, с приветливой улыбкой отца, стоящего над своей детворой. Это он приготовил еду.

Мы пьем кофе, сидя на цементных ступенях. Перед нами небо над горой Пиллар покрывается клочками тумана, цепляющегося за глубокую зелень сосен. Трое смуглых мужчин разговаривают между собой по-мексикански. Один парень, которого я узнаю, так как видела его на борту «Сторожевого», подходит и садится рядом со мной. Я даю ему сигарету. Он мне протягивает зажигалку.

— Где Сид и Лена, Мэрфи? И великий физик? Ты знаешь? — спрашиваю я Джуда, когда мы возвращаемся в дортуар. Мужчины тесной толпой пошли направо, я одна — налево.

— Из Анкориджа никто еще не вернулся. Пока лето — нужно этим пользоваться. Мэрфи должен быть у своих детей или в баре «У Бени». Что касается Стефана, наверное, он наконец-то взялся за книгу, которая способна изменить взгляд на теорию относительности.

— Да, я знаю, он мне говорил об этом.

Три дня идет дождь. Они говорят — это падение. Падение чего? Листьев? Света? Нашего достояния? Летнее солнце опалило наши крылья, и мы снова падаем как Икар. Свет, отражающийся от вод порта, — это пощечина. Я иду по набережной. Улицы безлюдны. Какой-то экипаж ждет перед общественными туалетами порта. Шофер, толстый мужчина с красной кожей, заснул, откинув голову назад. Я прохожу через сквер. Пресный запах консервного завода сегодня очень тяжелый. Кажется, что он просачивается сквозь обычные скромные фасады. Но более сильный запах приходит к нам с открытого моря. Говорят, что поднимается ветер. Северный ветер? Близится прилив. Двое парней в лохмотьях ругаются на скамейке. Рокот голосов, крики, грохот музыкального автомата вырываются из распахнутых настежь дверей бара «У бочонка». Я перехожу улицу. Я колеблюсь и вхожу с бьющимся сердцем. Я проскальзываю мимо группы старых индианок, сидящих в тени, с очень прямой спиной и с достоинством, перед своими рюмками виски. Последняя в ряду приветствует меня кивком головы. Я ей отвечаю. Выражение ее лица осталось невозмутимым. Она достает сигарету и подносит ко рту, держа ее кончиками пальцев. Огибая огромную деревянную стойку в виде подковы, на которой выгравированы имена, к ней подходит официантка: