Катрин Пулэн - Лили и море

В проеме двери широкие плечи создали преграду между мной и красивым вечерним небом, оранжевым краном, водой, которая играет радужными цветами за бортом. Я ухожу. Дует ветер. Две пьяные женщины с развевающимися в воздухе волосами поносят друг друга, точно взбешенные животные, перед «В&В». Я толкнула дверь. Они последовали за мной. Через оконное стекло я узнала Дина, который работал радистом на «Голубой красавице». Он нервно постукивает пальцами по краю стола, его колени дрожат.

— Добрый вечер, Дин…

— Ох, Лили…

Его взгляд скользит от меня к окну, будто ему не по себе. Сегодня пятница, день выплаты зарплаты. Я одолжила ему двести долларов, когда Энди мне наконец заплатил. Я сразу же поняла, увидев его, что он не сможет ничего мне вернуть ни сегодня, ни когда-либо еще.

— Ты понимаешь, — говорит он, — у меня едва осталось сто долларов. И я жду парня.

— Продавца крэка или кокаина?

Он пожимает плечами и уходит вглубь бара. Эд, низкорослый таксист, оживляется на своем табурете, глаза его заблестели. Он машет в воздухе руками, маленькими руками ребенка, которые вертятся как два волчка — всё быстрее и быстрее.

— Я настолько запутался во всех этих историях! — кричит он пронзительным голосом.

Рядом с ним Райан, развалившийся на стойке, и старый мужчина за рюмкой виски с пожелтевшей от никотина бородой, с густыми белыми волосами, которые обрамляют красивое, правильное лицо. Это Джои — рыжие волосы, сегодня вечером он приносит мне пиво.

Пьяные женщины смотрят друг на друга угрожающе, каждая со своего края стойки бара. Одна из них сразу же рухнула возле музыкального автомата, а потом медленно поднялась и добралась до стойки, в которую вцепилась как в спасательный буй, ее близорукий взгляд потерялся за очками, которые перекосились при падении.

— Она готова сделать минет любому! За пять долларов, за оплаченный глоток спиртного… — кричит та, которая осталась на ногах, ее красивые зеленые глаза мечут молнии. — Я, по крайней мере, делаю это даром!

Дин и его дилер опустили глаза. У Дина взгляд побитой собаки, и он смотрит на меня, как если бы он хотел извиниться.

— Спокойно, девочки, — бросает Джои своим мощным голосом, — иначе я вас вышвырну за дверь!

Возле меня пьет пожилой мужчина с отбеленным лицом. Он протягивает мне пакет, наполненный высушенными сосисками. Мы молча едим. Затем он говорит:

— Меня зовут Брюс.

Парень вышел. Дин пробрался ко мне. Я предложила ему бокал пива.

— Я сожалею, Лили, мне нечего тебе дать, у меня чуть больше пятака. А завтра, без сомнения, придется сесть в тюрьму. Нужно урегулировать старую историю, связанную с алкоголем. Уже давно они преследуют меня, — смеется он. — Заметь, это предоставит мне каникулы, неделю реабилитации. Обстиранный, накормленный, с жильем, кроме того с телевизором.

Он заказывает две порции текилы. Наконец мы смеемся. К нам подходят двое мужчин с иссиня-черными волосами.

— Ты та женщина, которая жадно ела рыбу в бухте Ужаса?

Я вспомнила о сейнере, который стоял на якоре неподалеку от «Млечного Пути» ночью, когда мы ели сырого лосося.

— Вы с «Казукуакской девушки»?

— Жрет сырую рыбу. Она была бы хорошей скво, — говорит старший из двух, смеясь.

Дин ушел. Тональность в разговоре Брюса с таксистом повышается. Эд со стеклянными руками орет. Брюс говорит, что надо было сбросить атомную бомбу на Ханой с самого начала войны. Эд опрокидывает свой бокал.

— Спокойно, ребята… — прорычал Джои с другого конца стойки.

— Как ты можешь так говорить? — спрашиваю я с ужасом. — Почему атомную бомбу? Это было бы страшно, разве нет?

— Естественно, — отвечает он тихим, почти неслышимым голосом, — по крайней мере, всё бы прошло быстро. Это позволило бы избежать применения напалма, ужас и безумие увековечились бы.

— Но, Брюс, почему необходимо заменять один ужас другим?

Брюс беспомощно разводит руки в стороны:

— Потому что именно так. Потому что ужас там всегда.

Я не говорю больше ничего. Я смотрю на Брюса, который смотрит вдаль задумчивым взглядом, возможно, даже пустым.

— Я бы отдала свою жизнь, ты слышишь меня, — шепчу я, — я бы отдала свою жизнь сейчас, прямо у этой стойки, если бы смогла предотвратить возникновение ситуации, когда другой проживает жизнь, которую могла бы прожить я. Моя жизнь закончена. Но если тот, кто останется жить, сможет помешать тому, чтобы один человек увидел это, умирая.

Он поворачивается ко мне:

— Это тебя не касается, ты должна ехать ловить рыбу.