Ольга Покровская - Аркадиана

Леша не провожает. Он занят. Его захлестывают служебные обязанности, уж не знаю, какие. Лешины служебные обязанности узорчаты и затейливы, как турецкий ковер... Нас провожают Светка и двухдневные знакомые - Лиза с Сашей из Тюмени. Маша то ли роет золотоносный пласт, то ли отдыхает от трудов праведных. Лешино отсутствие приносит облегчение. Что он скажет, и как будет прощаться, не представляю. Нет, такие расставания не публичны... Вера влетает первой и, забившись к окну, беспокойно наблюдает, как Саша укладывает в багажный отсек ее дубленку, упакованную в полиэтиленовый мешок, а иссиня-загорелый водитель прикидывается помощником. Гад Мустафа не прислал даже цветка с подведомственной грядки, но он, по моему, уже растворился в Вериной памяти без остатка. Я лениво усаживаюсь и вытягиваю ноги под впередистоящее кресло. Что ж, поедем... Пока Вера машет руками и посылает воздушные поцелуи, я припадаю к пластиковой бутылке из-под минеральной воды. У меня три таких: с ромом, коньяком и Бейлисом. Хотя Бейлис - блажь... в его версии a la turc крепости не больше, чем в кефире. Отпив, я откидываюсь на кресло и отстраняюсь от Веры. Без Леши она неинтересна. Ориентация у меня кондовая, как кирзовый сапог, и зашита в меня намертво, как программа в стиральную машину. Для перелицовки недостаточно залить меня спиртом и переменить географию... Все деревенские предки виноваты. Изысканных пороков не практиковали. Были бы дворяне, глядишь, какой-нибудь бы ген красиво мутировал... завернулся бы не той спиралью... не в ту сторону... А так хоть разбейся... Глупо переть против природы. Я мельком перебираю последние дни. Не стыдно. И не жалко. Но больше не хочется. Не думает же она, что в Москве мы продолжим?..

Главное - забыть привычку безмолвно встречаться глазами с ощущением, что вокруг никого, кроме нас, нет. Это вообще вредная привычка. И красноречивая. Окружающие тоже не дураки... Оттого я тороплюсь выпить рома, хотя жара, и мне, в общем-то, не хочется. Зато когда Вера возвращается ко мне, бутылка спрятана, а мои глаза сами смотрят в разные стороны, и я физически ни в чей взгляд не попадаю. Автобус трогается, делает поворот на месте, как волчок, на сто с чем-то градусов, обдав меня холодной струей из кондиционера, и проплывает мимо ворот, лавки со связками синих глазастых назаров и улыбающегося охранника в голубой форменной рубашке. Автоматически становится грустно.

-- Поехали, - говорю я решительно. - К хмурым дням, битому асфальту и маршруту двести тридцать третьего автобуса, расписание которого придумывалось с учетом разработок новейшего психологического оружия.

Вера подобострастно кивает, будто слышит нечто умное.

За окнами прощально мелькают неестественной красоты пейзажи с вкраплением турецких регалий, нормализующих впечатление - сухими пустырями, кустарными вывесками, нитками колючей проволоки на рубежах частных угодий. Погода безоблачна как всегда. Море так великолепно, что сердце вздрагивает от мысли - увижу ли еще такое. Но потом автобус, петляя, спускается в котловину Анталии, и я без сожаления утыкаюсь в экран электронной книги. Беседовать с Верой не тянет. Я предчувствую фальшь в нашем гипотетическом диалоге.

В аэропорту, сидя на скользкой дубленочной упаковке, я не отрываюсь от компьютера, хотя изображение на маломощном экране еле видно. Вера убегает тратить остаток турецких лир. Краем глаза наблюдаю за очередью рейса на Антверпен. Несколько однотипных женщин забавно напоминают афганских борзых - сухих, поджарых и плоских по одному измерению. Пока я гадаю, что за диковинный генотип - среди немцев, по крайней мере, в нашем отеле, ничего похожего не было - и от каких он древних племен произошел, Вера якобы незаметно, с ловкостью влюбленного бегемота, засовывает записку в карман моей накинутой куртки. Оставшись одна, я с опаской изучаю послание. Поздравительное растение и глупый комплимент. Представляю, как бесятся мужики, если раздражает даже меня. Скорее бы сдать ее на руки мужу... надеюсь, он приедет встречать законную супругу в Шереметьево. Следил бы за ней получше, ей-богу... Тянет напиться, но внутренний голос подсказывает, что не дома - страна вечной трезвости чревата сюрпризами. Вдруг в самолет не пустят... или замкнут границу. Жуя насильно запихнутый в рот приторный кусок рахат-лукума и отряхивая с платья кукурузный крахмал, я вспоминаю, что как-то грузилась в самолет в виде багажа, но сопровождаемая многоуважаемым мужем, хотя и в состоянии аналогичном.