Ольга Покровская - Аркадиана

-- И стаканы помой, - говорю я, садясь на покрывало.

Через пять минут он прибегает из ванной со стаканами с литровой бутылью Куантро, в которой плещутся жалкие остатки. Я тяжело вздыхаю. Кажется, придется хлебать водку. Надеюсь, догадались привезти с собой - не женщины, на месте не найдешь.

-- Ты с кем? - спрашиваю я, когда мы чокаемся за знакомство. - С другом?

-- Ну да, - говорит он. - Решили вот, знаешь, оттянуться... Сначала думали на Красное море, на дайвинг, но там сейчас, говорят, жара адская, а у Гарика по-другому отпуск не получается. Ну мы сюда...

-- А где ж Гарик? - спрашиваю я. - И дамы ваши где? Уехали?

Он на долю секунды запинается, но тут же простодушно отвечает.

-- Ага. Как раз вчера и уехали.

-- В родное Гадюкино? - говорю я насмешливо.

Он опять запинается, а потом смеется.

-- В Пензу, - говорит он. - Ох и злые же вы. Никогда одна женщина о другой хорошего слова не скажет.

-- Почему, - отвечаю я. - Я б рада, все никак не получается.

-- А потом чего: Гадюкино, - протестует он запальчиво. - Чем дальше в провинцию, тем, знаешь... - он хочет чего-то сказать, но на полдороге спохватывается. - Замнем, - подводит он итог и опрокидывает в рот рюмку. Специалист попался. Эксперт.

-- А где ж Гарик-то в одиночку убивается, - говорю я. - Тоскует, что ль, как молодой олень?

-- Ага, - говорит Андрей и ухмыляется.

-- А ты не тоскуешь? - говорю я укоризненно.

-- Нет, - говорит он с обезоруживающей улыбкой. - А чего тосковать?

В самом деле: чего? Сразу видно, что ближайшие лет двадцать он тосковать не станет: не дадут, в клочки порвут.

-- А твоя подружка где? - спрашивает он.

-- Моя подружка, знаешь ли, высоко летает, - говорю я. - Она не с кем-нибудь, она с Мустафой...

-- С кем? - спрашивает он вредным голосом.

-- С барином местным, - говорю я. - Владельцем заводов, газет, пароходов. В одном флаконе.

-- Вот это, я считаю, безобразие, - заявляет он категорично. - Как только приедут, сразу на черных бросаются. Как в них, я не знаю, патриотизма нету.

-- Почему ж нету, - говорю я и снижаю голос. - Может, она вербовкой занимается... Для нашего дела... - и многозначительно шевелю одной бровью.

Он тупо смотрит на меня, потом энергично отмахивается.

-- Ну тебя, ну тебя, - говорит он. - Боже сохрани. Да потом, - у него опять вырывается хохоток. - Это она тебе расскажет. Она тебе знаешь что расскажет... Вы здоровы рассказывать...

Не хватало, чтобы всякие похотливые мальчики мораль читали, как мне родину любить.

-- А то вы нет, - говорю я. - И не путай, рыбка моя, патриотизм с извращением. Может, и у резиновой женщины национальность нужно спрашивать? И вообще, ты-то, может, из поколения next, а меня-то еще в рамках пролетарского интернационализма воспитывали.

-- А я и резиновой женщине... - начинает он, но тут раздается тихий, но отчетливый стук в дверь.

-- Гарик похоже, - говорит Андрей удивленно. - Одну минуточку...

Он поднимается. Стук повторяется - на этот раз условный. Андрей открывает дверь, и там, при входе, возникает ожесточенное шушуканье.

-- Здрасте, - вежливо говорит скучный Гарик и движется к шкафу. На его каменном лице написаны общее смущение и готовность быстро свалить куда-нибудь.

-- Выпьешь с нами за знакомство? - спрашивает Андрей непринужденным тоном.

Гарик раздумывает.

-- Ну давайте, - говорит он, пряча глаза.

Он одним боком подсаживается на кровать. Я его изучаю поверх стаканного краешка. Он мне симпатичен. Невысокий, неторопливый, обстоятельный молодой мужичок. Очень некрасивый. Немногословный. С ранней лысиной. Ноги у него какие-то кривоватые. Но по-человечески он мне нравится больше, чем глянцевый Андрей.

-- Ну я пойду тут... - говорит он, допивая и поднимаясь с кровати.

-- Стоп, - говорю я возмущенно. - Куууда? Только пришел и сразу назад? Я думаю, - добавляю я, - что с нами будет интересней. Чем где бы то ни было, - и снова шевелю одной бровью.

Эти двое оторопело переглядываются. Я чувствую, как между ними над моей головой идет оживленный безмолвный диалог. Красноречию и накалу страстей неслышимого миру разговора позавидует любая ораторская школа. Потом они без единого звука приходят к соглашению, и Гарик опускается обратно на кровать.

-- А там сейчас это, - говорит он и улыбается, показывая неровные зубы. - Конкурс красоты идет. Девка из Кишинева одна такая тупая. Ей спеть надо, а она никак. Хоть чего! Весь зал ей по слогам подсказывает: в лесу родилась елочка... А она ротик попкой и ни в какую. Главное, голландка там уже не знаю... оперу пропела... голос сильный... слуха нету... А эта только страну позорит.