Эдриан Джоунз Пирсон - Страна коров

Но еще имелось в этом новом животном и такое, что было не хорошо для реки. А именно – человеку всегда очень хотелось пить. Жажда была во всем, что бы человек ни делал. Она была его сутью. Больше голода. Больше желанья. Жажда к влаге и сделала его человеком. Именно утоленье этой жажды позволило ему распространиться по всей земле и отыскать других, подобных ему. Ибо когда человек пил, он становился силен и мужествен, и это давало ему силу покорять новые земли, осваивать новые территории и вводить множество новшеств, что не давали ему сдаться другим животным земли, что были сильнее и быстрее его.

День, когда человек принялся пить из реки, и стал тем днем, когда сама река начала умирать. Ибо человек не мог остановиться. С самого раннего утра пил он – и не прекращал до самой поздней ночи, когда, напившись досыта, человек наконец засыпал. Наутро, когда вставало солнце, человек вновь приходил пить из реки. Река теперь была очень длинной, и в ней было много воды. И все это время река давала что могла, лишь бы человек процветал. Холодную, чистую, прозрачную воду, которую человек брал без промедленья. И без раскаянья. И без благодарности.

И если б река могла говорить, она сказала бы человеку: «Человек, не пей всю воду, что есть во мне. Ибо вода эта предназначается всем животным, и ее должно хватить навсегда. Не забирай себе всю мою воду, что во мне сейчас течет, ибо она всегда будет здесь для тебя течь. Бери лишь столько, сколько тебе нужно. А остальное пусть останется другим. Ибо у всего, что ты делаешь, есть свои последствия. И у жажды твоей они будут. И у твоего питья. И у воды, что раньше текла свободно, а теперь запружена плотиной в том месте, из которого торчит самая большая твоя слабость».

Но река говорить не умела. И человек бы все равно ее не послушался. Потому он все пил и пил. И пия вот так, становился все больше. А становясь больше – тяжелел и замедлялся, и стал до того тяжел и медлен, что едва мог пошевельнуться. Но все равно продолжал пить из реки с еще большею жаждой. С жаждой тысячи поколений. Так, словно вода в реке была нескончаемым потоком влаги, растянувшимся от самого начала времен и текущим до края безграничной вселенной.

И вот настал такой день, когда человек пришел к реке и обнаружил, что в ней нет воды. Он выпил всю. Человек теперь был крупней самого крупного озера – большим, как целый океан. Ибо в мочевом пузыре своем он теперь хранил воду всех вещей. А без воды, что возвращалась на небеса испарением, не могло быть и воды, что возвращалась на землю дождем. И без вечного круговорота воды не могло больше быть жизни и животных, и ничего на земле больше быть не могло.

У реки закончилась вода. И со временем река, в которой закончилась вода, стала местом последнего упокоения человека, не знавшего пределов своей жажды. Или последствий своего питья. Неприметно улегся человек в пустое речное русло и принял форму того узкого места, куда лег.

И лежа так вот в русле, он впервые навострил уши. И в беспамятстве своем услышал птиц, плакавших без воды, и животных вокруг, что давились от пыли. Впервые услышал он слова, что ему пыталась сказать река. И лежа там, он заплакал. Ибо смерть реки была также смертью и человека. Из того места, откуда торчат величайшие слабости, человек начал выпускать воду по земле и по стремнинам каналов, и вода потекла огромными потоками оттуда, где лежал он, во множество озер, рек и притоков, что составляют все воды земные. И хотя воды эти со временем и начали питать рыбу, они уже не были прежними. Ибо теперь в них содержалась желтушная сущность смерти. И смерть эта была повсеместна. Ибо смерть одного человека означает смерть всех людей. Точно так же, как смерть одной реки означает смерть всех рек. Как смерть одной идеи означает неизбежную смерть каждой идеи, что только есть и когда-нибудь еще будет.

– Рассказав эту историю, Длинная Река оглядел членов совета и произнес: «Такова история, которую раньше рассказывал мой народ о реке, в которой закончилась вода».

Расти замолчал.

– Помню, какие лица были у всех, когда Длинная Река договорил. Всякий смотрел на него так, словно в нем самый последний язык глаголал наречием мертвых. Но Длинная Река не стал тратить времени попусту. Он тут же пустился подробно излагать свое предложение: Коровий Мык наймет оставшихся в живых носителей, чтобы в кампусе они командой преподавали старый язык. Занятия будут проводиться по вечерам, чтобы привлекать студентов постарше. Поначалу зачисление будет незначительным, но с каждым годом станет увеличиваться на десять процентов. Непосредственным результатом наших занятий со временем станет увеличение количества носителей языка – от всего четверых на сегодняшний день до более чем двадцати всего за несколько лет… до сотен молодых людей, которые будут говорить на этом языке всего за жизнь одного поколения. Это предложение поддержит миссию колледжа, упрочивая собой американский образ жизни, – поскольку что может быть более «американским», чем язык, на котором здесь говорили до появления всех прочих? Что может быть глубже «проверено временем», нежели культура, исповедовавшаяся с самых ранних начал времен? Презентация Длинной Реки была мастерски составлена так, что отвечала логосу, этосу и кредосу. Ну и, разумеется, пафосу. «Не забывайте, – сказал он, – того, что нам сообщила река. Смерть одного есть смерть всех. Пожалуйста, не дайте моему языку умереть. Не позволяйте ему умереть одному и без должного ухода». Когда формальная презентация завершилась – а закончил говорить он ровно на отметке в тридцать минут, в точности столько, сколько ему и выделили, – я выдвинул предложение одобрить его заявку, затем поддержать это предложение, после чего объявил обсуждение открытым. Преподаватели тут же начали высказываться в пользу его заявки. Некоторые хвалили его за столь трогательную презентацию. Несколько человек вспомнили своих предков и множество языков, что они утратили на своем мучительном пути в Коровий Мык. Другие превозносили его сознательность. Похоже, дело было в шляпе. Распределились голоса. Я уже намеревался поставить вопрос на голосование и тут заметил, как поднялась одна рука. День уже клонился к вечеру, у нас в повестке это был последний вопрос, поэтому я надеялся, что все завершится быстро. Но «Регламент» Роберта [21]– это святое. Поэтому я перевел взгляд на личность, поднявшую преступную руку, посмотрел этой личности прямо в глаза и вежливо осведомился: «Да, Мерна?» – сказал я…