Эдриан Джоунз Пирсон - Страна коров

Доктор Фелч замял окурок и продолжал:

– Сказать, что этот год изменил его жизнь, – ничего не сказать. Все свои часы бодрствования Длинная Река проводил со стариками, ездил с одного края котловины долины Дьява на другой и постепенно узнал от этих стариков безмолвные слова языка, на котором разговаривал его народ. Изо дня в день он тщательнейшим образом записывал их речевые модели, их древнее просторечье, старые слова, которыми они называли здешние ветра и дожди, – названия этих мест, которых больше не было, ветров, которые больше не дули, дождей, что больше не шли, – те слова, что возникли из земли этого места, слова, которых не могло быть ни в одном другом языке; тщательно записывал он игру слов, тонкости юмора, двусмысленности и аллюзии, рекурсивные определения. Со временем он сумел каталогизировать весь язык до той степени, что его стало можно передавать в письменном виде – пусть и только в нем. И хотя в некотором смысле это было победой, радость такого переживания была горька: за этот год еще двое стариков – с кем он проводил столько времени – скончалось, унеся с собой великое множество и слов, и фраз, и уникальных взглядов на мир. Время уходило слишком быстро. Теперь стариков оставалось лишь трое. Они болели. Скоро их не станет. И вот тогда ему явилось откровение…

Доктор Фелч умолк. Вместо него заговорил Расти:

– И откровением этим было…

– Погоди, Расти! – сказал доктор Фелч. – Дай мне дорассказать эту часть!..

– Извини, Билл…

Доктор Фелч продолжал:

– Откровением, – объяснил он, – было то, что язык не может и дальше оставаться языком, если на нем не говорит молодежь. Все его усилия последний год прилагались лишь к тому, чтобы задокументировать существование старого языка. Записать его, чтобы его можно было видеть и изучать, чтобы его уважали будущие поколения. Цель эта теперь была достигнута, язык обрел некоторую весомость, его можно было поместить в музей, чтобы там им любовались – вместе с другими первобытными изделиями человеческой эволюции: костяными орудиями, наконечниками стрел и черепками глиняной посуды – ступенями эволюционной иерархии, что были необходимы лишь для того, чтобы привести нас к вершине современных орудий труда, совершенного оружия, небьющихся тарелок и стандартного американского английского. Но без носителей его – без детских голосов – язык все равно утрачен. Недостаточно было просто задокументировать существование языка для потомства: его следовало поддерживать. И потому Длинной Реке пришло в голову, что его миссия – не просто сохранить язык в письменной форме, но создать население говорящих на этом языке. Но для этого языку следовало учить . Только через преподавание язык можно возродить и сохранить, а тем самым – поддержать его жизнь. Языку следовало учить молодежь! ..

Доктор Фелч умолк.

– Ладно, Расти. Теперь давай ты…

И Расти заговорил:

– Это случилось в то время, когда я только стал председателем Совета колледжа. Я был тогда еще молод и зелен, и однажды Длинная Река обратился ко мне с предложением преподавать в колледже старый язык. Произошло это вскоре после вклада Димуиддла, поэтому можно было с восторгом тратить новые деньги. Языки у нас в те поры преподавались стандартные – такие можно найти в аэропорту или на любой международной конференции, – однако семейство Димуиддлов, сколь эксцентрично бы ни было, желало оказать иное воздействие: они хотели поддержать какой-то иной язык. «Идеально!» – сказал Длинная Река. И я с ним согласился. Мы встретились у меня в кабинете, и я обрисовал шаги, которые нам следовало предпринять, – шагов этих было много, и даже тогда не существовало никаких гарантий, что они окажутся успешны. Я честно не считал, что Длинной Реке это по плечу, но он пошел на все и составил черновик заявки для рассмотрения советом. По его видению, колледж мог послужить общине – создать в кампусе такое место, где мог преподаваться этот язык. Это в итоге могло бы привести к учреждению официальной программы преподавания – быть может, к сертификату, а то и к степени. И вот так наш колледж поддержал бы этот язык и помог бы сохранению коренной культуры. Прекрасная то была идея, и мы ее большинством голосов поддержали. Но…

– Но?! – сказали мы все.

Доктор Фелч продолжал:

– Но, – сказал он, – мир не всегда так прост, как наши планы на него. Иногда наши прекрасные идеи чересчур прекрасны. Как обычно, существуют определенные процедуры, требования и формальности, через которые должна пройти заявка. И потому Длинная Река взялся за трудоемкий процесс проталкивания своей заявки. Потребовалось технико-экономическое обоснование, и за него он заплатил из своего кармана. Следовало заполнять бессчетные бланки в трех экземплярах. Нужно было консультироваться с Димуиддлами. И не предвиделось конца сомненьям, скептикам и вопросам. Сколько студентов будет охватывать программа? Сколько она будет стоить для одного студента? Почему мы должны поддерживать именно этот язык, а не какой-нибудь пофункциональнее? Представители других кафедр желали знать, как это повлияет на их собственные занятия. Бухгалтерия сомневалась, что зачисление в программу сможет увеличиваться с каждым годом на какой-то фиксированный процент. И, разумеется, наш научно-исследовательский отдел требовал, чтобы Длинная Река предоставил точную оценку количества студентов, которые на самом деле будут ходить на занятия, их демографический состав и вероятность того, что с этим новым знанием, ими полученным, они смогут стать богобоязненными, платящими налоги гражданами Соединенных Штатов Америки. Один за другим он предоставлял ответы на все эти вопросы. В смысле – на самом деле рвал гузку. С утра до поздней ночи просиживал он у себя в кабинете, разрабатывая свой план в мельчайших деталях. Еще чуть-чуть – и ему все удастся! Требовалось лишь, чтобы его заявку утвердил Совет колледжа! Вот оно, бери! Вот-вот – и на этом языке заговорят, он уже ощущал вкус слов у себя на устах…