Эдриан Джоунз Пирсон - Страна коров

Глаза молодого человека были темны, как сама тьма, и тут он произнес: «Моя дилемма такова. Предположим, в колледже настал первый день занятий для подающего надежды студента, который в принципе не согласен с тем, что пуговицы на свободной блузке невозможно расстегнуть, и предположим, этому самому студенту колледжа выпало попросить своего преподавателя логики, которая, так уже вышло, надела розовую юбку и белую блузку из полиэстера, у которой столь провокационно расстегнуты две верхние пуговицы, отужинать с ним в очаровательном ресторанчике за углом. При таком вот предположении, дорогой профессор, каков, по вашему просвещенному мнению, будет ее ответ?» Очевидно, вопрос его оказался неожиданным. Но я в тот день тщательно подбирала себе наряд – розовую юбку и белую блузку из полиэстера с двумя верхними пуговицами, расстегнутыми столь откровенно, – и потому, чтобы остудить его рвение, я застегнула одну из расстегнутых пуговиц и сказала, что его преподаватель логики не станет недвусмысленно отвечать на его приглашение, а вместо этого ответит, сказав так: она дает ему слово отужинать с ним, если – и только если – он сумеет предсказать неизбежный итог собственного предложения, то есть отужинает она с ним в тот вечер или же предпочтет питаться в одиночку в своей уединенной квартирке-студии; и если он сможет предсказать верный итог, она и впрямь с ним отужинает; но если предсказание его окажется неверным, то ужинать с ним она не станет. В ответ на мой отклик молодой человек на миг задумался и после этого сказал, не испытывая ни малейшей нужды в дальнейших размышлениях: «Ну что ж, тогда мне придется сказать, что она, конечно же, пойдет с ним ужинать». – «Вот как? – сказала я. – И что же могло сообщить вам основания для такой уверенности?» И он сказал: «Все очень просто. Если этот человек отвечает, что она с ним отужинает , то ей по праву предстоит сделать выбор, захочет ли она, чтобы его предсказание сбылось, действительно с ним отужинав, и в таком случае она будет вольна сделать свой выбор открыто, по собственному усмотрению и без боязни вызвать глубокий конфликт с весьма логичным подходом профессора к миру. Но если, напротив, студент отвечает, что она не станет с ним ужинать – иными словами, если я скажу, что она не пойдет с ним на ужин, – то я не только откажусь от привилегии поужинать с вами сегодня вечером, но, говоря логически, этим я заведу вашу систему в сокрушительный тупик. А никакой студент, разумеется, стремящийся отыскать свою богиню-мать, нипочем не пожелает причинять такого интеллектуального насилия системе убеждений женщины. Поэтому да, учитель пойдет ужинать с молодым студентом сегодня примерно в семь часов вечера, и они вдвоем отужинают во взаимном удобстве вне любых противоречий, как два великих собеседника, коих мы именуем логикой и парадоксом…»

Разумеется, его ответ меня ошарашил, поскольку он, ну, был прав! В истинных глубинах моей души я покамест не была готова прямо согласиться на его предложение, однако исполняла свое согласие под аккомпанемент лютни, лиры и ситара – то было одно из немногих мгновений моей жизни, когда логике моего ума случилось в совершенстве совпасть с логикой моего сердца. Класс уже давно опустел, и там было очень тихо и совершенно спокойно, если не считать звуков наших задышливых намерений. Время больше не текло. Мы вдвоем остались одни, словно бы вместе находились в этом состоянии вечно и одни. За несколько прошедших минут он превратился в прекраснейшего студента, какого мне когда-либо доведется знать: плечи его были узки и благоприятны; глаза сверкали черным, как Рождество; а имя его, как мне вскоре предстояло узнать, на языке его предков означало «Пожиратель Вселенной». В повисшем в классе молчании было ясно, что я сдалась его предложенью и в тот вечер пойду с ним ужинать. Но я не могла просто оставить все как есть; в вопросах логики я, в конце концов, учитель, а он – просто ученик. Из благородных интересов управления классом нужно всегда поддерживать эту древнюю иерархию и никогда не позволять ей пошатнуться. И потому, придя в педагогическое чувство, я сказала: «Вы правы, молодой человек! Вы действительно очень правы. Чтобы ничего не усложнять и сохранять уважение, ваш ответ должен быть «да». А чтобы избежать упомянутого вами парадокса, моим ответом должно быть либо «да», либо «нет». Иными словами, на самом деле он может оказаться нет … но с таким же успехом он может быть и да . И потому он – да…» Мужчина при этом улыбнулся. На манящую секунду улыбка расплылась у него по лицу, и я помолчала, позволяя ему насладиться триумфом. Затем продолжила: «Но… – и тут увидела, как в его взгляде сверкнула обнаженная дрожь сомнения, эта вневременная заноза неуверенности, что есть следствие древнейшей власти женщины. – Но , – сказала я, – со всем этим есть только одна загвоздка. Видите ли, женщины никогда не говорят правду. А это значит, что, поскольку я – женщина, я тоже никогда не говорю правду. А это значит, что я всегда лгу . А поскольку я всегда говорю правду, когда открываю рот, фраза, которую я только что произнесла о том, что никогда не говорю правду, правдива, что означает, что фраза, только что мною произнесенная, – как и та, что я произношу сейчас, и та, какую я могла бы произнести для принятия вашего приглашения, если б на самом деле все обстояло так, что я приму ваше приглашение от имени гипотетического преподавателя логики, – сама по себе также есть ложь. Поэтому, когда я сказала, что она бы согласилась с вами сегодня вечером отужинать, это было неправдой. На самом деле она этого вообще не говорила. А отсюда следует, что ужинать с вами она бы не стала. И я бы не стала. И не буду . Какая жалость, что я принесла вам это скверное умозаключение, но сегодня к тому же вечер лунный, уже довольно поздно, и меня ждет моя одинокая квартирка-студия…» И тут я повернулась к двери. Это было жестоко, да, но логика без жестокости – ничто. Я быстро отвернулась и уже выходила из класса, когда мальчик меня окликнул: «Профессор!..» И когда вновь повернулась к нему, я увидела, что он улыбается. Улыбается! «Профессор, если то, что вы говорите, – правда, если правдивы ваши притязания на неправду, или же, как вы сами сказали, ваши притязания на правду – неправда, то логика ваша наверняка чуть менее, чем крепка. Ибо если вы лжете, принимая приглашение, отказ ваш есть также ложь. А если вы говорите правду, отказываясь, то ваше принятие приглашения есть также правда! И потому, гораздо правдивее этого – того, что вы сказали, будто мы вдвоем ужинать не будем, – будет сказать, что молодой студент с темными глазами встретится со своим учителем логики в месте неподалеку отсюда сегодня вечером ровно в семь часов…»