Эдриан Джоунз Пирсон - Страна коров

– Почему с нее?

– А что тут может быть лучше? Ее богатый теоретический опыт подсказывал, что общая концепция вечеринки – сама основа ее – устарела и ее требуется пересмотреть. Поэтому она поговорила с Уиллом Смиткоутом о том, чтобы ввести в работу комиссии кое-какие мелкие улучшения. Предлагались простые, однако продуманные инновации – например, сменить название сборища с «Рождественской вечеринки» на «Зимнюю экстраваганцу» и добавить в меню больше овощей, а также передвинуть эстраду на другую сторону зала и запретить на мероприятии употребление алкогольных напитков. Также она сочла, что посещаемость мероприятия повысится, если проводить его на выходных, что оно должно быть внеконфессиональным, салфетки – красновато– и розовато-лиловыми, а не красными и зелеными, а музыка – посовременнее: не старые рождественские мелодии, исполняемые из года в год самими преподавателями и сотрудниками, а более пестрое попурри из предварительно записанной мировой музыки, что лучше отразит меняющиеся демографические показатели окружающего сообщества, равно как и неуклонно возрастающее многообразие нашего персонала. Она предложила международную тему и отметила, что большой флаг на стене с его тринадцатью полосами и двадцатью пятью звездами можно перевесить, чтобы лучше поместились равно привлекательные флаги других стран мира; на стене много места и для других наций, говорила она, и нет никакой причины, чтобы стену таких размеров не сделать более флагоприимной…

– Дерзкое предложение, по-моему…

– Таким оно и было. Но Смиткоут был против каждого пункта. А когда она выдвинула свои предложения, он уперся. Она принялась на них настаивать – он начал сопротивляться. Она побудила прогрессивную фракцию комиссии взбунтоваться – он склонил реакционную фракцию стоять насмерть. Как Клейбёрн в Арканзасе [14]. Она делала выпад – он парировал. Она запрещала – он отменял. Через некоторое время ни одна сторона уже не могла встречаться с другой, если в комнате также не присутствовали их адвокаты. И в итоге наша дама наконец сдалась. Все ее добрые намерения пропали втуне. Для нее это было чересчур. А кроме того, неуклонно надвигался приезд аккредитационной комиссии, к которому ей по-прежнему следовало подготовиться…

– Ехали аккредиторы?

– Да. На самом деле они уже прибыли и ждали на автобусной остановке, чтобы их кто-нибудь оттуда забрал.

– На солнце?

– Точно. С планшетами.

– Но я думал, что она все это организует? Разве не она сама должна была их оттуда забрать?

– О нет! С чего бы это входило в обязанности координатора спецпроектов? Особенно – с ее образованием и опытом! Нет, там случилось недопонимание между Фелчем и его коллегой из инспекции, тем, которому повезло с местом у окна…

– Забавно, что вы упомянули аккредитацию, потому что я только что сегодня днем дочитал наш самостоятельный отчет. Это был ужас!

– Но она в этом не виновата. Она лишь собирала этот отчет, а не писала его. Писать сами черновики было поручено заведующим кафедрами по разным дисциплинам, и они должны были сдать ей материалы еще за несколько месяцев до этого. Но они этого не смогли. Или не захотели. Некоторые вообще что бы то ни было делать отказались. А те, кто хоть что-то сделал, – не постарались. Стоукс, как обычно, раздул количество коров, которых осеменил. Бухгалтерия не сумела объяснить, сколько на самом деле стоит эксплуатация бассейна олимпийских габаритов (который кое-какие преподаватели уже прозвали «Акватическим комплексом Альбатроса »! [15]). Комиссия по технологии разрывалась между внедрением новых электрических пишущих машинок и своею верностью старым ручным. И был еще Сэм Миддлтон, учитель английского и специалист по средневековой поэзии, который всячески оттягивал написание своего раздела из соображений личных, профессиональных и эстетических . «Это извращение языка», – сказал он ей как-то раз, а много месяцев спустя, когда наконец сдал ей нечто, оказалось, что это не достоверный отчет для аккредитации, а трактат в стихах, который на одном уровне вроде бы прославлял успехи кафедры английской филологии, а на другом (и гораздо более мрачном) – оплакивал подрыв академических свобод и растление языка поэзии. Прозаического повествования к нему не прилагалось, поэтому за неимением лучшего ей пришлось включить в отчет то, что есть. Окончательное произведение глубокой прозой не было, Чарли, но и в этом нет ее вины. Что бы она могла сделать тут иначе? Она выжала все, что смогла, из того, что ей предоставили для работы…