Эдриан Джоунз Пирсон - Страна коров

– Не значит?

– Нет, конечно. И я переживал . Я в такой же степени жертва нашей бурной истории, как и все остальные. Хотя для меня все эти битвы происходили на ведомственном уровне.

Коллеги этого человека вокруг стола прислушивались к его словам с новой терпимостью. Он продолжал:

– Видите ли, меня наняли для того, чтобы я в кампусе разработал и расширил программу евгеники, внедрил элементы этой перспективной научной теории по всему спектру академических дисциплин. Работал в сотрудничестве со своими коллегами ради долгосрочного совершенствования наших студентов. Это, конечно, благородная цель, однако мне оказывается чертовски сложно обрести сцепление. К прискорбию, за исключением зоотехнических наук и нескольких прогрессивно мыслящих личностей на отделении автомобилистики, я столкнулся практически с полным нежеланием со стороны преподавательского состава включать евгенику в свою образовательную программу.

– И отчего так происходит, по-вашему? – спросил я.

– Не знаю. Они, похоже, в нее просто не врубаются. С виду кажется, будто они просто-напросто желают возложить прогресс культуры жертвой на алтарь укоренившейся традиции!..

– Мне знакомо это чувство! – сказала учительница эсперанто. – Поверьте, я совершенно отчетливо понимаю, о чем вы!

– Правда?

– Абсолютно. Потому что у меня ровно та же самая проблема! Хотя, конечно же, моя академическая дисциплина не так научна, как ваша, и склоняется скорее к гуманитарным наукам. Если вода – язык жизни, чем она, вне всяких сомнений, и является, я бы утверждала, что приобретенные языки ровно в той же мере – ее пастеризованное молоко. Только вообразите, как здорово было бы всем в Коровьем Мыке пить молоко! Говорить одной речью! Иметь универсальный язык, что сумел бы лакать ту влагу, какая присуща нашей общей душе. Особенно учитывая, что английский, похоже, в этом отношении нам не очень помогает. Поэтому пора попробовать нечто более действенное, верно? Отчего ж не второй язык, по поводу которого мы все можем прийти к согласию? Почему не язык, предоставляющий себя как раз для действенного общения? Вот моя жизненная миссия! К сожалению, обструкция моих коллег оказалась совершенно неоправданной…

И тут, довольно пространно, женщина заговорила о проблемах, с какими столкнулась, пытаясь внедрить в кампусе свои занятия по эсперанто. Глотая слезы, она повествовала о том, как преодолевала сопротивление при каждом шаге на этом пути: реакционная комиссия по утверждению программы; расколотая администрация; безразличные студенты; факультет естественных наук, который не понимал важности дисциплин помягче; одноязычное отделение английского, оказавшееся безжалостным собственником своей территории и подрывавшее все ее инициативы, – они, похоже, ощущали, что универсально употребляемый язык как-то угрожает фактической гегемонии английского в этой роли, – а потому, стало быть, и их собственным претензиям на ранее переданный им по договору интеллектуальный надел.

– Они как будто не понимают важности того, что я пытаюсь сделать! – всхлипывала она. – Как будто не способны оценить то, чему я посвятила всю свою жизнь!..

Тут гомосексуалист с кафедры искусств сочувственно положил руку на плечо женщины.

– Это ничего, – произнес он. – Не одной вам больно!..

И тут этот человек заговорил о своих бореньях гомосексуалиста в Разъезде Коровий Мык. Как к нему и его собрату-художнику пристали однажды вечером после джазового концерта у «Елисейских полей». И как их некогда тайные отношения стали явными, когда уборщица не вовремя пошла искать свою швабру в подсобку. И как все труднее сейчас отыскивать даже самое основное финансирование для художественного образования. Как само преподавание искусства постепенно вымывается из средних школ в пользу более функционально прагматических предметов. И как, невзирая на все это, он и его возлюбленный по-прежнему мечтают о дне, когда смогут обвенчаться в церкви.

– Мы лучше будем католиками, – пояснил он.

Я кивнул.

Бесси корябала у себя в блокноте.

Казалось, что река потекла вспять – все участники один за другим принялись делиться своими тяготами. Учительница музыки тихонько заговорила об атональности своей жизни в Разъезде Коровий Мык. Преподаватель мировых религий жаловался на политеизм политики кампуса. Анархист с кафедры философии негодовал на Димуиддлов с их бессовестной жаждой наживы и своекорыстной коммерциализацией честного насилия. Профессор экономики – тот, чья недавно опубликованная статья, предупреждающая об опасности прогрессивного подоходного налога, осталась по большей части незамеченной, – говорил о ловушках завышения оценок и том, как это подрывает трудовую этику студентов. Чарующий преподаватель творческого письма меж тем критиковал инцестуальное книгоиздание, размножающее генетически монозиготную литературу. Учительница этики скорбела о ползучей эрозии личных пространств. Трансвестит-огородник с большим чувством повествовал о сложностях отыскания женских платьев его размера в магазинах Разъезда Коровий Мык. А преподаватель философии – он к сему моменту получил в свой почтовый ящик рекордное количество вздутых мошонок – стенал о близорукости последнего решения Верховного суда. Все это время Алан Длинная Река, ветеран-профессор ораторского искусства, сидел тихо и горделиво рядом с преподавателем оружейного дела с его писклявой скрипкой, и концертный треугольник болтался у него на запястье.