Александр Липарев - Рондо

Олег наполнял свои полотна эротикой. Картин было много. Эротическая тема повторялась и повторялась. Каждая последующая в выставленном ряду подтверждала предыдущую, подхватывала её ритм и мелодию, передавала их следующей, и дальше, и дальше… Это было какое-то бесконечное равелевское «Болеро».

– Этот цикл я назвал «философия эротики», – пояснил Коржик.

«Или я ничего не понимаю, и Олег – подвижник, или он искалечен той, ушедшей в прошлое эпохой и продолжает плодить глупости».

А вслух Митя сказал:

– Наверно, вот оно счастье художника: мастерская и возможность свободно работать.

Он неумело расхваливал картины, переходя от одной к другой, но оказался явно не готов к Олегову увлечению. Чтобы как-то скрыть растерянность, он попробовал завернуть разговор на иное:

– А с Вовкой давно виделись?

– Давно. Он сейчас тоже должен подъехать. – Олег посмотрел на часы.

– Сто лет не общались.

– А как у тебя в целом? Работа работой, а чем живёшь-то?

– Пытаюсь примирить себя с людьми, – ответил Митя. – Когда часами стоишь на одном месте, делать нечего, а уйти нельзя, начинаешь размышлять. Потом привыкаешь шевелить мозгами и становишься философом. Вахтёр не может не стать философом. Пытаюсь понять нынешних людей. Они у меня перед носом целыми днями мелькают.

– Нынешние, по большому счёту, такие же, как мы.

– Не скажи. У них другие интересы, они деньги шибко любят.

– Интерес, положим, у всех один: счастья люди хотят. А что они под ним понимают – новую иномарку, подсидеть начальника или полный дом детишек, – это варианты. Варианты зависят от особенностей времени и сути человека не меняют. Сегодня люди так с ума сходят, завтра – подругому. Ты бери отношение к тому, что незыблемо. Например, к политике, к хозяйству. Хозяйство – что раньше надо было вести, что сейчас, булки с неба сыпаться не стали. И, как в прошлом у нас было королевство некудышных, за редким исключением, хозяйственников, так и осталось. А отношение власть-народ? Власти по-прежнему нужны тихие и покорные. А народ, как был протоплазмой, так и… Пошумел в девяносто первом с голодухи-то, потом поел и опять расплылся наподобие желе. – Олег говорил с ехидной улыбкой на губах. – Если судить по выставленному на всеобщее обозрение, то кругом сплошное шаблонное благополучие. Но за ним, на задворках, такое творится! Об Игоревом житье слышал? У него тоже всё выставлялось напоказуху – это в его духе. А судьба распорядилась по-своему. Его сын занял большую сумму и не отдал, вёл себя с ссудившими на папин манер нагло. Убили его. Не слышал? Во-о-от. Дочка не учится, не работает, требует у родителей деньги, не брезгует наркотиками. Вдобавок жена считает своей обязанностью оповещать весь белый свет, что муж у неё – бестолочь. Говорят, она два раза пыталась покончить с собой. И это, не считая тягу Игоря к бутыльцу. И, насколько я знаю, пример Соколова с семьёй по нынешним временам нельзя назвать нетипичным, у значительной части населения скопище разного рода язв и болячек. Другие изо всех сил стараются стать такими же игорями и навесить на себя их тяготы. У третьих тоже есть занятие: свести концы с концами. Это сейчас. А дай срок – нас всех загонят в угол, и, когда деваться будет некуда, люди, чтобы не свихнуться, снова поверят в несусветное. Я не знаю, как ты воспринимаешь то, что творится вокруг, но я вижу, что все изменения второстепенны. Навалом стало товаров, книги на любой вкус, на овощные базы ходить не надо, за границу можно… А вот по существу… Как мы были… так и остались. Мы опять всему верим, мы инертны в отстаивании своих прав. Всё возвращается на свои круги. Порядочные люди уже во власть не идут. Пошли, было, тогда, на самом переломе, а потом их оттуда выжили. И снова стало по-старому: «они» и «мы». Правда снова ушла в песок. Наверху – самодурство, внизу – унижение…

– Но всё-таки с тоталитаризмом покончено, и с репрессиями, и в психушки нормальных людей не сажают.

– Хорошо, что ты не сказал: «окончательно покончено». Ни с чем не покончено. Мы находимся в такой ситуации, когда это всё может чудненько возродиться. Если не сейчас, то лет через пятнадцать-двадцать. И эта ситуация – мы сами. Беда приходит не тогда, когда начинают сажать и расстреливать, а когда появляются условия для того, чтобы стало можно расстреливать. А в нашей стране такие условия существуют всегда.

– Ты думаешь, к власти придёт ещё один Сталин?

– При чём тут Сталин? Он – пешка в руках истории. Он действовал так, как в тех условиях только и можно было действовать. Если бы не он, на его место всё равно села бы какая-нибудь сволочь.