Александр Липарев - Рондо

Политика внедрялась в быт. Казалось, что политизировались даже неодушевлённые предметы. В людях поселилась агрессивность. Сначала ближнего требовалось переубедить, а потом его и полюбить можно. Где-нибудь на автобусной остановке к вам могла подойти незаметная тщедушная тётка с горящими глазами и огорошить:

– Ну, вот вы, например, за кого?

Не дай Бог ей ответить. Тогда ты сразу попадал в центр бестолкового и безграмотного диспута. Тут же находилась ещё пара активных пенсионеров и какой-нибудь горячий, всё знающий паренёк – и пошло-поехало. За что и за кого только не агитировали. За партии и партейки, за каких-нибудь никому не известных генералов, за монархию, анархию, за их симбиоз. Болезнь, охватившая державу в семнадцатом году, считалась побеждённой, но носителей опасного вируса оставалось ещё много. Те же симптомы – хочу, как можно быстрее, всё переделать на свой лад – обнаруживались повсюду. И те же самые грабли лежали тут же под ногами.

Всё менялось и менялось чересчур быстро. Часть населения вынула руки из карманов и бросилась обогащаться. Кто зарабатывал деньги, а кто и воровал. Остальные стояли с разинутыми ртами и с ужасом наблюдали, что творится вокруг. Условия благоприятствовали тем, кто искал, как обыграть государство. Время, когда правительство переминается с ноги на ногу и занято собой, самое подходящее для жуликов.

Пока зарабатывающие крутились, как белка в колесе, ворующие и хапающие принарядились в красные пиджаки. Эта униформа раздражала в первую очередь тех, кто ничего не предпринимал. Красный пиджак рекламировал успешность, рекламировал наличие больших денег. Рекламировал даже тогда, когда удача предприимчивым изменяла. Сколько владельцев красных пиджаков заплатили жизнью за недолгий фарт, никто не считал.

Столица стала пополняться приезжими – беженцами из тех, ставших теперь уже зарубежными, стран, где стреляли, где голодали, и где деловому человеку невозможно было развернуться. Кроме того, с пугающей скоростью сюда двинулись разного рода авантюристы, воришки, нищие, бездомные. Москва принимала всех без разбору. Понемногу столица превращалась в город контрастов. И чем больше обнаруживалось контрастов, тем злей становилось население. Как-то вдруг на улицах объявилось множество телятиных, у которых на лицах было написано недовольство всем на свете, и каждая фраза которых начиналась словами: «Понаехали тут…»

Неведомыми путями Пашка оказался продавцом на рынке строительных материалов. Огромный рынок представлял собой шпалеры одинаковых сарайчиков-ларьков с выставленным напоказ товаром. Вольный художник тяготился средой, в которой приходилось работать. Хотя тут он нашёл малочисленный кружок интеллектуалов, который состоял в основном из людей с высшим образованием, но вокруг копошились матерящиеся молодухи и средних лет бабы напополам с, хватающими их за все мягкие места и тоже матерящимися, мужиками. Эти составляли большинство и находились в своём бульоне. И Пашка всё больше осознавал, что сел не в те сани. Ещё там встречались единичные бирюки, которые ни с кем не заводили знакомства – желчные и озлобленные. Пашка тоже оставался злым и занудливым. Разговаривать с ним Мите становилось всё труднее. Он всегда начинал первым и язвительно вопрошал:

– Ты этого хотел? Безработица, разруха, воровство…

Или ещё вот так:

– Коммунисты неразвитую, неграмотную страну подняли до уровня циклотронов и космических ракет, а вы всё развалили. И что дальше?

Ну как этому балбесу рассказать про выскобленные и посыпанные солью колоды для рубки мяса в Абакане, про то, как делили транспортиром сыр, про то, как в конце полевого сезона остатки круп и макарон, привезённые из дома, чтобы не тащить их обратно, распродавали в местных геологических партиях, и случались скандалы, если кому-нибудь не доставалось. Говори-не говори, Пашка всё равно заявит, что это всё выдумки.

– От вашей власти люди отказались, не хотят её больше терпеть.

– Ещё захотят! Нахлебаются ваших рыночных прелестей и захотят. Дождётесь вы новой революции, – предрекал Пашка.

– Люди не могут жить с верёвкой на шее…

– Дождётесь, дождётесь…

Бесконечными были эти споры. Пашка бился в словесной истерике, Митя выходил из себя, кричал, жестикулировал. Сотрясание воздуха никому первенства не давало.

Взаимные упрёки пресекались Вадиком. Ему было наплевать на дальнейшую судьбу страны. Он искал выгоды. Его обильно обрадовала возможность начать самостоятельное дело. При каждой встрече он обязательно заводил разговор о предпринимательстве и начинал строить планы. Вначале он, хотя с ним никто не спорил, жарко доказывал, что лучше всего торговать продуктами: продукты всегда нужны, и мода на них не проходит. Затем он загорался идеей продавать в больницах детективные романы: больным скучно лежать в палатах, и спрос на книги всегда останется высоким. Появлялись у него и другие идеи: ездить на Север и скупать по дешёвке изделия народного промысла – матрёшек, глиняные свистульки, ложки и продавать всё это по высоким ценам иностранцам. Или организовать бедствующих крестьян на сбор и заготовку грибов и ягод. Идеями его голова фонтанировала бесперебойно. Куда хуже дело обстояло с реализацией. Ещё не решив чем же заняться, он начинал мечтать о том, где и как он снимет офис, а половину его сдаст в аренду, а на деньги от аренды… В мечтаниях Вадика заносило далеко. Однако он всегда начинал словами, ими же и заканчивал. Как не пытался он увлечь своих приятелей, они к его прожектам относились равнодушно. А он не уставал уговаривать их объединиться и начать богатеть.