Александр Липарев - Рондо

– Но всё это лишь моё частное мнение. Я знаю людей, которые говорят о Корякине с восхищением.

А Корякин всё же был для института мощным мотором. Он своей бурной, часто непутёвой, деятельностью чем-то напоминал забавного толстенького руководителя государства времён Митиного детства. Он будоражил, теребил, от него шли волны. Правда, волны бывают разные: продольные всё на себе несут вперёд, поперечные только раскачивают – и никакого толка.

Нет, у Мити, без всякого сомнения, портился характер.

Вождь, занявший место прежнего, под вороний крик похороненного, отметился появлением нового сорта дешёвой водки и облавами на прогульщиков в кинотеатрах и магазинах. Идиотизм облав веселил народ. Похохатывал и Митя, но внутри у него копилась тоска – что-то как-то всё вокруг выглядело тёмно-серо и просветов не намечалось.

Однажды Минервин заметил, что Мите следовало бы взять за правило ходить на работу в галстуке. Митя за свою жизнь галстук одевал раза три – не больше. Не любил он галстуки – болтаются, мешают и смысла в них никакого. В одежде бесполезней галстука только хлястик на пальто. Митя воспринял это пожелание, как ещё одно покушение на его свободу, и психанул. Из-за какой-то пародии на удавку поцапался с хорошим человеком. В действительности для Мити это была очень болезненная сторона бытия. Голод на независимость, на свободу у него не уменьшался, а только рос.

У друзей-приятелей дела шли тоже неблестяще. Вадик превратился в нытика. Желание сделать карьеру он испытывал большое, но для этого надо шустрить, а у него – одни слова. Те, с кем он начинал, ушли далеко вперёд. Если верить тому, что говорит он, то никакой их заслуги в том нет. Они ничего из себя не представляют и лезут вверх по блату. Но если вспомнить про полное отсутствие у Вадика самокритики… И семейная жизнь портилась у него всё больше. И у Пашки неладно. Ему всегда хотелось стать вольным художником, но, знать, таланта не хватило. Были у него отдельные удачи, но целиком эту стезю он не осилил. Для него фотография – отдушина, но она не выдержала тягот повседневной жизни. Ему нужен королевский быт и, чтобы творчество приносило богатые доходы. А кроме этого, – славу, известность. А ещё одна болячка у него росла прямо под боком. Его сынуля ещё совсем ребёнок, но явно тянется к матери, чураясь отца. Пашку это бесило. Вокруг Андрея атмосфера вроде бы была получше: он по уши погрузился в добычу денег и никакими другими заботами себя не обременял, зато это прибавляло страданий его Клаве. Андрей в бытовых делах был абсолютным иждивенцем, всё держалось на жене. А вдобавок она сходила с ума на почве равности. Чёрт его знает, были для этого основания или нет? Скорее всего, нет. Андрей весь в работе, ему не до баб.

И с другого бока приходили невесёлые новости. Говорили, что Игорь совсем спился. Слава Богу, у Вовки и Олега всё нормально. Олег с очень большим запозданием нарядился в свитер грубой вязки и принялся рассуждать о папе Хэме, о его образе жизни. Дорвался взрослый мужик до реализации юношеских мечтаний. Но он и много работал, писал маслом. На его картинах – каких-то фантастических пейзажах растения переплетались ветвями, листьями, цветами, и эти переплетения образовывали фигуры с известных полотен старых мастеров. У него дома на стенах вплотную одна к другой висели сучковато-травянистые Данаи, Венеры, Юдифи и Святые Себастьяны.

И тут новый руководитель государства приказал долго жить. Опять по просторам страны прокатилась траурная музыка, опять по радио призывали тесней сплотиться вокруг… Население страны, густо посыпанное идеологической шелухой, с вялым интересом ждало, что будет дальше. В свете траурных событий особенно интересно было узнать, чего достиг Серёжка. Но тот по телефону извинился и, сославшись на нехватку времени, от встречи отказался.

Новый лидер с трудом открывал глаза, чувствовалось, что он бесконечно больной человек и удерживается на этом свете из последних сил. Но, тем не менее, от его имени провозгласили кампанию по мелиорации земель, тем самым обеспечив журналистов свежей темой. По этому поводу даже не шутили, настолько от кремлёвских инициатив разило затхлостью и безнадёжностью. Будет когда-нибудь конец этой тягомотине? Всё больше людей в открытую, в полный голос высказывали кто недоумение, кто недовольство. Говорили, не боялись на улицах, в очередях, в транспорте.

Через небольшое время скончался и этот Генсек. Партийцы, столкнувшись с третьими подряд кремлёвскими похоронами, уже не нервничали, не носились по коридорам с растерянными глазами и вытянутыми, как у встревоженных гусаков, шеями, а, соревнуясь в прозорливости, предсказывали, кто станет у руля в этот раз. Грешно, ой как грешно, но в народе по поводу высоких утрат шутили. Шутили и тяжело вздыхали не от скорби, а от безысходности. Всё, что происходило в Кремле, даже приход смерти, становилось рутинным, сухим, скучным.