Александр Липарев - Рондо

– Пусть, – согласился отец крестника. – Но вспомните, сколько из-за христианской и коммунистической идей жизней загублено. Собственно, не из-за идей, а из-за требования верить в них и следовать им. И церковь, и партия лишают человека права рассуждать, искать свои выводы. У одних думающий – это еретик, отступник, у других – уклонист, оппортунист и, пёс его знает, какие ещё клейма не напридумывали. И те, и другие требуют беспрекословного подчинения.

– Только я не согласна, что большевики превзошли служителей культа в пропаганде своей идеологии, – тихо заговорила бабушка Митиного крестника. – В чём-то, возможно, и превзошли, но в главном – нет. Церковь обещает вечное блаженство каждому спасшемуся, а большевики – будущим поколениям. Для простого человека это не одно и то же. Потом, я, правда, точными цифрами не располагаю, но сдаётся мне, что павших за веру меньше, чем сложивших голову из-за коммунистической идеи. Церковь менее кровожадна, она убивала на протяжении многих веков, но понемногу. А коммунисты за короткий срок скосили миллионы. Если позволите, – продолжала бабушка, – я дополню ваш ряд аналогий. Инквизиция и ЧК-КГБ. Знаете ли, ведь инквизиторы, в большинстве своём, не были садистами. Они искренне верили в то, что им вдолбили: душу обременённую бесами можно спасти лишь с помощью огня, подвергнув плоть сожжению. Они верили, что спасают души. И у нас множество мальчишек, что вынуждены были стать вертухаями, верили, что в лагерях сидят враги народа. Я не уверена, что сегодня они избавились от этого убеждения.

– Твоя мама сидела? – тихо спросил Митя.

– Полтора года. Гад вовремя сдох.

– Ох, всё вам не так, – вздохнула Лена. – Люди верят и верят искренне. На этом свете жизнь – не сахар, так не надо отнимать у них надежду, что им на том будет лучше. И в коммунизм некоторые верят искренне.

– Пускай верят, – согласился молодой папаша. – Только пусть других не трогают и в свою веру силком не загоняют. Ведь не просто хотят заманить, а так приручить, чтобы их идеология в плоть и кровь вросла.

Перед уходом Митя спросил хозяина дома:

– Если всё так, то зачем тогда ты сына крестил?

– Наша жизнь непредсказуема. Пусть будет крещёным. Как там дальше сложится, кто его знает? Может, и пригодится. В общем, – на всякий случай.

Однажды вечером, после работы, Ленка начала плести вокруг мужа словесные кружева. Митя эту тактику знал и догадывался, что это серьёзная, заранее подготовленная атака с целью украсть кусок его рабочего времени. Лена сперва говорила вроде бы ни о чём, а вместе с этим в её словах проскальзывало «природа», «чистый воздух», «я очень устаю». Попутно она умудрялась надавливать на точки, напрямую связанные с Митиным самолюбием и чувством ответственности. Митя молчал и прикидывал, куда клонит его половина. И вот, наконец:

– У нас на работе распределяли дачные участки. Я записалась, но без тебя мне его не поднять.

Ленка знала, на что давить – Митя уже отказать не мог. Да и так бы он не отказал. Но эта новость крепко, очень крепко подпортила ему настроение. Он осознавал, что тысячу раз неправ, но всё, что его отвлекало от работы, он встречал в штыки.

Ленкино приобретение украло Митино время уже в ближайшие выходные дни. Под дачный кооператив отошла старая вырубка, и для начала её требовалось очистить от сучьев, ёлок-палок и невывезенных стволов. Для этого был устроен полноценный субботник. Будущая дача находилась очень далеко, аж в Калужской области. Всю дорогу туда, стоя в переполненной электричке, Митя под перестук колёс и шипение закрывающихся дверей два с лишним часа наливался ненавистью к дачам, лесозаготовителям, свежему воздуху, природе и к самому себе. Не успокоила его и работа. С яростью он стаскивал всё, что не вывезли лесорубы, и складывал в кучи. Стоявший вокруг лес, столкнувшись с его раздражением, граничащим с бешенством, притих и терпеливо ждал, когда Митя уберётся восвояси.

Обратно он ехал усталый и злой. Дома случайное слово могло прорвать раздутый мешок его протухшего настроения, и тогда он не сдержится… Сидя в электричке, он в который раз перебирал детали их с Ленкой взаимоотношений, пытаясь логичным течением мысли остудить эмоциональный кипяток и тем самым успокоить себя самого. Иногда такое удавалось. Они с Ленкой давно составляли одно целое. Тем не менее, вспышки недовольства друг другом случались у них всё чаще. Ну, положим, это по науке: единство и борьба противоположностей. Противоположностей навалом. Они с Ленкой очень разные. Она спортивней, она своенравней, она живёт конкретней. Митя раньше и не подозревал, сколько на свете существует всякого такого, на что ему наплевать. И только теперь он обратил внимание, как часто на его «мне всё равно» жена требовала определённости, требовала, чтобы он выбрал. Ей важно, а ему нет. Их размолвки кончались невыносимым свинцовым молчанием, в котором, застыв, был готов задрожать сам воздух. А потом появлялись осторожные слова, наступало расслабление, и Ленка всегда радовалась примирению больше, чем Митя. Всё точно так же, как когда-то происходило у его родителей. Виноваты были и Митина носорожья толстокожесть, и Ленкина природная властность. Возможно, он стал слишком нетерпим, но когда отнимают самое ценное – твоё время – и отнимают не на что-то полезное, а на ерунду всякую, как удержаться от ярости? И если б время отнимала только Ленка! Мешали и принудительное изучение статьи Ленина «Государство и революция», и принудительное безделье на овощной базе, и принудительное хождение на встречу руководителей стран народной демократии у фонарного столба на Ленинском проспекте, и принудительные поездки на сбор картошки.