Андрей Рубанов - Патриот

– Ты его судишь, – сказал Знаев. – Не надо. Он умирает, а ты – здесь стоишь.

– Вот именно, – ответил Горохов. – Он там, умирает лежит, а я – здесь, здоровый и пьяный. Но его мне не жалко, а себя – жалко. До слёз жалко. Не знаю, почему.

Он твёрдой рукой отобрал у Горохова ключи от его машины. После небольшого сопротивления затолкал своего заместителя на заднее сиденье, сам сел за руль. Подумал – надо ли спешить? – и решил, что не надо. Если человек умрёт за те полтора часа, пока они прорываются сквозь заторы – в этом не будет ничего, кроме божией усмешки.

Знаев совершенно не жалел умирающего «брата Валеру», он никогда его не видел и три недели назад вообще не подозревал о его существовании. Судя по словам Горохова, по его глубокому раздражению и недовольству, а также по степени его опьянения, по лихорадочному блеску слезящихся глаз, – его брат Валера действительно доставил всем своим родственникам множество проблем.

Зачем они сорвались именно теперь, бросив работу, и понеслись за пятьдесят километров – Знаев не задумывался. Очевидно, для очистки совести.

Да, решил он, именно так, для очистки совести, чтоб потом не упрекать себя: вот, человек испустил дух, а мы ничего не сделали, продолжали сидеть в своих кожаных креслах над своими проклятыми калькуляторами.

Тем временем Горохов, полулёжа на широком заднем сиденье, продолжал возражать, сопеть, браниться, сморкаться и дышать спиртом. Куда мы едем, зачем это надо, я тебя не просил, пусть он помрёт, наконец, и все вздохнут свободно; развернись вот на этом перекрёстке, здесь стрелка есть, здесь можно, и вернёмся, и будем работать.

Его автомобиль был огромен, тихоходен, изнутри завален упаковками чистящих салфеток, бумажными полотенцами, журналами, зубочистками, зарядными устройствами для телефонов и планшетов всех мастей, скидочными купонами, бутылками с водой и туго свёрнутыми бумажными пакетами из-под фаст-фуда; в багажнике слитно громыхали какие-то канистры или бидоны.

– Не гони, – угрюмо попросил Горохов. – Мы не торопимся.

– Согласен, – сказал Знаев. – Торопиться надо было раньше.

– И вообще, ты не должен этим заниматься.

– А чем я должен заниматься?

– Своими делами.

– У тебя умирает брат. Ты не хочешь его вытаскивать. А я должен заниматься своими делами?

– Примерно так.

– Спасибо, Алекс, – сказал Знаев ядовито. – Теперь я буду знать, какого ты мнения обо мне. Пусть все умрут, а я буду заниматься своими делами. Так получается?

– Ты не мать Тереза. И я не просил тебя помогать.

– Я не буду помогать, – сказал Знаев. – Я рядом постою, и всё. Я вообще могу не ходить в больницу. Подожду в машине, заодно выкину весь этот хлам…

– Это не хлам! Это следы активной жизнедеятельности. Я живу на два дома. Семья на даче, я – в Москве. Мотаюсь каждый день. Я же семейный человек. В отличие от тебя.

– А я – какой?

– Ты маргинал, одиночка.

– У меня двое детей.

Горохов рассмеялся столь снисходительно, что Знаев разозлился. Уже очень давно с ним никто не разговаривал свысока.

– Дети – это не то. Дети вырастают и сваливают. Семья – это больше, чем дети. – Горохов завозился сзади, ударил коленом в спинку сиденья. – Семья – это жена, дом, тёща. Дача. Клумбы с розами. Груши на гриле. Ежедневная покупка огромного мешка жратвы. Отпуск два раза в год. Педикюр на дом. Запрет на алкоголь. Ссоры, примирения. Секс без презерватива. Ремонт в туалете. Дискуссии: каким должно быть сиденье унитаза? С микролифтом – или без микролифта? Семья – это кастрюли, виагра и машинка для стрижки лобковых волос, одна на двоих. Ты нихуя в этом не понимаешь, Сергей Витальевич. У тебя нет ни жены, ни дома. И никто тебе не высылает каждый вечер по электронной почте список продуктов. Соевый соус, пучок редиски и триста граммов нежирной сметаны. А мне – высылают. И я это люблю. Потому что семья и есть любовь.

Знаев подумал и возразил:

– Ездить по магазинам со списком продуктов должен водитель.

– Я давно уволил водителя. Не по карману. А ты даже и не помнишь. Я ж говорю, ты – маргинал.

– Еду можно заказывать в интернет-магазинах.

– Хватит! – желчно каркнул Горохов. – Курьер из интернет-магазина не поедет на двадцатый километр Киевского шоссе. Не начинай даже. Нет в тебе этого.

– Чего – нет?

– Семейной идеи! Вот этой, сука, парадигмы бытовой. Готовности забыть про всё и устремляться за нежирной сметаной. Себя вот на эту беготню тратить.

– Что ж ты, весь такой семейный, своего брата вылечить не можешь? Он ведь тоже твоя семья.