Андрей Рубанов - Патриот

– Подожди, – миролюбиво сказал «спортсмен». – Ты не понял. Я тебе не бандит какой-нибудь. По этой расписке завтра же можно подать иск, и выиграть суд. И передать дело судебным приставам… Для взыскания всей суммы, плюс судебные издержки… Пристав, который придёт к тебе описывать квартиру, – это будет мой друг. То есть, ты лишаешься своего недвижимого имущества в любом случае.

– Мне всё равно, – резко сказал Знаев. – Эта квартира – последнее, что у меня есть. Уходите.

– Нихуя себе ты орёл! – гневно каркнул Плоцкий, повысив голос. – Три лимона мне торчишь, а когда я пришёл – пинками выгоняешь?! Мне шестьдесят лет! Я не могу позволить, чтоб со мной так обращались! Рассчитайся, Серёжа. Сдержи слово. А потом будешь хамить.

– Не могу, – ответил Знаев. – Это беспредел. Ты пытаешься отобрать последнее. Уходи по-хорошему.

– Извини, Сергей, – вместо Плоцкого ответил «спортсмен», с чрезвычайной вежливостью. – Мы не можем просто так уйти. Мы сделаем всё, чтоб тебя убедить. Дело – важное, сумма – серьёзная… Не торопись, подумай.

– Всё уже думано и передумано, – ответил Знаев; боль в груди совсем утихла, зато теперь заныло, укололо в левой стороне лба; пришлось зажмурить глаз, чтоб не заплакать; глядя на Плоцкого одним правым глазом, он через силу улыбнулся. – Бесполезно, Женя. Ты ничего не получишь. Уходи. И его забери.

Кивнул на «спортсмена»; тот некрасиво дёрнул щекой.

– Уйти? – переспросил Плоцкий. – Ладно, я уйду. Но с условием.

– На любых условиях, – сухо ответил Знаев. – Только чтоб через минуту вас тут не было.

– Условие простое, – продолжал Плоцкий, багровея. – Положи руку на стол.

Знаев молча выполнил.

Плоцкий взял авторучку, лежавшую поверх жидкой стопки бумаг, и засунул меж пальцев Знаева. Указательный и безымянный оказались внизу, а средний и мизинец – поверх пластмассового чёрного тельца авторучки. Знаев увидел, что и Плоцкий тоже дрожит, от гневного возбуждения.

– Ты получишь по пальцам, – сказал Плоцкий. – Один удар – и я ухожу. Согласен?

Он поддёрнул брюки, резво вскочил на стул, оттуда – на стол. Посмотрел сверху вниз. Его превосходно начищенные ботинки оказались в полуметре от лица Знаева.

«Спортсмен» придвинулся ближе и железной рукой схватил Знаева за запястье.

Под тяжестью седовласого ветерана стол отчаянно заскрипел. Плоцкий схватился ладонью за стену.

При взгляде снизу его лицо выглядело чрезвычайно старым, все морщины как будто набрякли и умножились, наслоились одна на другую.

– Ручку не жалко? – спросил Знаев снизу вверх, жмуря левый глаз.

– Для такого дела – не жалко.

– Один удар – и мы в расчёте?

– Нихера! – грубо рассмеялся Плоцкий, сверху вниз. – За три лимона грина – всего лишь пальцы сломать? Нет, сегодня – только начало… Хочешь, чтоб я ушёл – я уйду… Но по рукам ударить – обязан…

– Подожди, – сказал Знаев. – Если дошло до такого – договоримся по-новой. Ты ломаешь мне пальцы – и долг списывается. Бей, если согласен.

Плоцкий посмотрел с ненавистью и поднял ногу, намереваясь изо всех сил ударить каблуком.

Знаев напрягся. Плоцкий нависал: грузный, злой. «Спортсмен» подобрался и громко засопел, явно готовый к любому повороту событий.

В открытое окно задувало сухим и тёплым.

Снизу или сбоку, от соседей, доносилась старая песня из девяностых: «Поплачь о нём, пока он живой… Люби его таким, какой он есть…»

– Готов? – спросил Плоцкий.

Знаев увидел слева от себя беса, возникшего из воздуха. Его круглые жёлтые глаза блестели, как мундирные пуговицы.

– Молодец, – похвалил бес, – держись! Стой до конца. Не отдавай ничего. Пусть ломают, пусть на части режут – не отдавай. Стой на месте. Ты красавчик. Не сдавайся. Посылай на три буквы.

– Готов? – повторил Плоцкий.

– Мы не договорились, – возразил Знаев, снизу вверх.

– Это ты так захотел! – гневно прорычал Плоцкий, сверху вниз. – Я пришёл с конкретным предложением! Ты сказал: «нет, уходи»! Ладно – я уйду… Но пальцы тебе – сломаю по-любому! Потому что ты – крыса! Своих обманываешь!

– Не слушай его, – тяжёлым баритоном советовал бес тем временем. – Он обыкновенный жадный старик, ему деньги не нужны, он за твой счёт самоутверждается, у него – язва, артрит и гипертония, собственные дети его ненавидят, к женщине без виагры подойти боится, он – пропащий, время его сочтено, как только он помрёт, мы заберём его к себе…

В этот раз нечистый выглядел особенно неприятно: жирный, горбатый, олицетворяющий самые тошнотворные проявления физиологии; мутные зелёные сопли свисали из ноздрей и подрагивали, багровая толстая губа болталась, изжелта-синие ногти на передних лапах загибались от собственной длины, из подмышек вытекали и сбегали по волосатым бокам обильные струи смрадного пота, и когда он менял позу – его суставы громко скрипели и щёлкали; сросшиеся брови гуляли вниз и вверх, и шевелился загривок, поросший спутанной густой шерстью, на вид – совершенно козлиной; и колебался огромный тестообразный зад.