Андрей Рубанов - Патриот

– Очень хорошо, – искренне сказал он. – Особенно вот это. Я доволен.

– Идея не моя, – ответила Серафима. – Заимствование. По вашему совету. Русский поддоспешник XVII века.

– Вы настоящий мастер. Слушайте, а если мы сделаем один вариант из дорогого бархата? Это будет выглядеть шикарно?

– Не понимаю.

– Вчера, – объяснил Знаев, – я видел Тома Форда. Он сверкал, как золотой слиток. Молодец мужик. Пятьдесят лет, а выглядит на тридцать. Я даже позавидовал. А что, если мы сделаем ещё один вариант? Гламурный? Из какой-нибудь парчи, из бархата, или что там бывает…

– Телогрейку из бархата? – уточнила Серафима.

– Именно.

– Но вы сказали, что мы работаем в зоне casual. Практично и недорого.

– Да, – сказал Знаев. – Дёшево и сердито. Но зачем нам себя обеднять? Разве нам не нужна красота? Чтоб каждый, надевший мою телогрейку, превращался в Тома Форда.

– Том Форд много лет работал в «Гуччи». Занимался женской одеждой и обувью. Мне трудно представить Тома Форда одетым в телогрейку.

– А я смог, – сказал Знаев. – Представил.

– У вас богатая фантазия.

– Ваша – богаче. Давайте немного изменим концепцию. Добавим роскоши и безумия.

– Подождите, – возразила Серафима, – но ведь мы делали одежду для радикалов и революционеров. Это несовместимо с роскошью.

– Да, – сказал Знаев, подумав. – Вы правы. Жаль. Ваши эскизы прекрасны. Но я чувствую, что мы не раскрыли потенциал. Может быть, больше пуговиц… Или какие-нибудь карманы…

Серафима ничего не сказала. Знаев ещё раз с удовольствием посмотрел на рисунки. Как обычно в таких случаях, ощутил прилив гордости. Немного денег, немного времени, несколько встреч с умным человеком – и вот из ничего появляется нечто, какая-то концепция, разработка, проект. Так был создан весь мир, все автомобили, мотоциклы, ракеты, телогрейки, смокинги, компьютеры, пистолеты Стечкина: от сырой безумной идеи к шедевру. Только ради этого и стоило жить.

– Серафима, – сказал он, – вы явно талантливей Тома Форда.

Она рассмеялась.

– Надеюсь, – спросил Знаев, – вы не считаете меня идиотом?

– Нет. Наоборот. С вами интересно иметь дело. Если вы утверждаете эскизы, я запускаю это в дело. В следующий раз приеду с образцами тканей…

– Не надо, – возразил Знаев. – Я вам верю. Я вижу, вкус у вас есть. Ткани выберите сами. Если честно, я в восторге. Мы на верном пути. Приходите с готовым результатом. Сделайте одну взрослую куртку – и одну на ребёнка, какого-нибудь яркого цвета…

– А что насчёт бархата? И Тома Форда?

Теперь засмеялся Знаев.

– Том Форд подождёт, не обидится. Это была плохая идея. Вы правы, никакого бархата. Мы должны работать ради молодых, смелых и голодных…

Засвербел телефон в кармане; прищурившись, Знаев прочитал: «Уважаемый Сергей Витальевич, на вашу квартиру есть покупатель, очень реальный, готов встретиться сегодня».

Он ответил, что выезжает немедленно.

Время было к полуночи, но многие богатые ребята часов не наблюдают; он и сам не наблюдал, когда был богатым.

В квартиру вошёл бесшумно: боялся, что опасный лохматый бес до сих пор поджидает поблизости. Выскочит сейчас откуда-нибудь из сортира, кривляясь. Привет, родной, я по тебе скучал! Но пусто было в комнатах, и ничто не напоминало о недавней попытке смертельного прыжка. И даже лоток для льда, вроде бы давеча оставленный на столе, был убран в холодильник, а стол сиял чистотой. «Может быть, – подумал Знаев, – сегодня приходил агент, и навёл порядок перед визитом богатого покупателя? Покупатели нынче привередливые, а агенты, наоборот, весьма предупредительные».

Открыл окна – выгнать стоячий воздух. Никогда не любил ничего стоячего, неподвижного. Как тот капитан Немо, суровый технократ, главный герой подростковых фантазий, чей девиз был – «Mobilis in mobile».

Двигаться, всё время двигаться. Мир вокруг движется ежесекундно – и тебе нельзя стоять.

Прожил одну жизнь – не зевай, начинай следующую.

Снаружи потянуло прохладным, сладко-солёным: фирменная московская дыхательная смесь, одна часть пыли, две части углекислого газа, остальное – прана, чистая благодать.

Эта квартира – в четыре огромных комнаты на две стороны высотного дома – понравилась ему с первого мгновения.

Он купил её в лучшие времена, в середине нулевых. Отдал большие деньги. Купил не для собственного удовольствия. Он, конечно, в те времена летел на гребне волны, на расстоянии в сто шагов издавал запах денег, – но всё же не до такой степени, чтоб делать себе подарки ценою в два миллиона долларов. Что-то внутри протестовало против такой императорской щедрости. Два миллиона – лично себе? Парню, выросшему в однокомнатной халупе с видом на промзону? Нет, он покупал не для себя, он делал вложения, инвестиции. За десять лет московская недвижимость подскочила в десять раз, и рынок продолжал подниматься, то есть – купленное сегодня за два миллиона через десять лет должно было стоить двадцать миллионов. Все, у кого были деньги, покупали дорогие квартиры, – вот и он купил.